После ухода из руководства Всемирного совета мира у меня появилось больше свободного времени. Сменилось руководство Французской компартии, и новым партийным чиновникам моя газета стала не нужна. Без подпитки деньгами партийных подписчиков она слабела, заниматься рекламой мы не умели и не хотели, и я закрыл газету, а мои сотрудники со своей высокой квалификацией легко нашли себе новую работу. Благодаря Ленинской премии у меня появился дом с большим садом к северу от Парижа, и я приезжал в шумный город только по делам издания своих книг или, изредка, на встречи с де Голлем. Я мог теперь без помех искать и находить материалы для книги о Сталине и его загадочной империи.
До Светланы Сталиной я достучался в июле 1962-го. Достучался в прямом смысле этого слова: Эренбург, изначально не одобрявший моего интереса к этой теме, в розыске сталинской дочери мне не помог. Я нашел ее адрес через общих добрых знакомых – в хрущевские времена общение с иностранцами хотя и не приветствовалось, но уже не считалось преступлением против безопасности государства.
На мой звонок открыла хозяйка – молодая женщина с короткой стрижкой и умным волевым лицом. Придерживая дверь, она глядела на меня не столько вопросительно, сколько выжидающе.
Я представился, сказал, что готовлю большую книгу о ее отце и его времени. Тогда она отворила дверь и впустила меня.
Мы заговорили по-английски. Я показал ей еще не вышедшую из печати маленькую книжицу – верстку моей брошюры о Сталине; то был скорее сжатый биографический очерк, чем полноценная книга о правителе изрядной части планеты. Брошюра была снабжена малоизвестными фотографиями, взятыми мною из западных источников, – к другим у меня не было доступа. Светлана внимательно просмотрела фотографии и объявила с уверенностью, что бо́льшая часть из них – подделки. Это меня не обескуражило, я был готов к такому вердикту. А вот то, что Светлана передала мне для будущего издания полтора десятка уникальных фотографий из своего семейного альбома, – это тронуло меня и расположило к ней.
Светлана с удивлением узнала, что я женат на дочери близкого друга и соратника ее отца. В самой туманной части биографии Сталина – в период налетов на банки и ограблений почтовых дилижансов – именно член Центрального комитета партии Красин руководил «экспроприациями» Иосифа Джугашвили – в ту пору малоизвестного полевого командира социалистов-боевиков. Моя собеседница рассказала, что однажды Горький опрометчиво назвал Красина «вторым по уму человеком в партии» – вряд ли это было приятно слышать Сталину, яростно боровшемуся за власть…
Мы увлеченно проговорили часа два и расстались довольные друг другом. Теперь доступ к Светлане, а через нее и к другим родственникам и приближенным Сталина был мне открыт: я получил приглашение навещать ее в каждый мой приезд в Москву. Образ покойного Хозяина понемногу выстраивался в моем сознании и обрастал литературной плотью. Но странное дело: с течением времени меня все меньше влекло к работе над романом «ИС». Может быть, сама идея перезрела, как фруктовый плод на ветке? Такое случается у литераторов, которым на протяжении долгого времени приходится вместо задуманных книг сочинять собственную жизнь…
К началу 60-х влияние коммунистов во Франции если и не сошло на нет, то значительно ослабло. Левые интеллектуалы, оставаясь преданными своим идеям, искали, и небезуспешно, иные идеологические ориентиры – в стороне от казарменного московского коммунизма. СССР погружался в стоячее болото без бурления народных масс, состояние, противное мятежной французской душе. К тому времени и мои связи с Москвой стали провисать, хотя и не сошли окончательно на нет: из политической категории «сочувствующих», принадлежность к которой вызывала столько сплетен и кривотолков в обществе, я опустился на строчку ниже. Оставаясь во Всемирном совете мира, я бывал в Москве наездами, но все больше по литературным делам – у меня, при дружеском содействии Ильи Эренбурга, вышли в России три книги автобиографической прозы. А книжица «Сталин», опубликованная в Париже в шестьдесят третьем году, так и не была переведена на русский. Возможно, моя трактовка политических событий сталинской эпохи отличалась от той, что была сформулирована в идеологическом отделе Кремля. Возможно.
Бегство Светланы Сталиной на Запад не столько меня удивило, сколько обрадовало: моя знаменитая московская приятельница выбрала свободу! Вся мировая пресса писала о дерзком побеге Светланы, о ее планах на будущее и книге воспоминаний, которую она собиралась издать на Западе. Эта таинственная книга и ее экзотический побег через Индию, Италию и Швейцарию стали настоящей сенсацией. Еще бы! Светлану можно было смело назвать самой известной советской перебежчицей. Как можно было и не сомневаться в том, что Кремль не пожалеет усилий, чтобы свести к минимуму идеологический ущерб, который этот побег неизбежно наносил советским интересам.
