Это была первая, но не последняя моя встреча с нацистами на их территории. Во второй раз я пересек франко-германскую границу два года спустя, перед самым началом гитлеровского вторжения во Францию. А третья произошла в том же Нюрнберге на заседании международного трибунала, судившего нацистских преступников – главарей гитлеровского рейха. Декорации были другие, а состав действующих лиц победоносно расширен.
Второе посещение Третьего рейха оказалось для меня более опасным, чем предыдущее: война должна была вот-вот грянуть, немцы проявляли повышенную бдительность. «Марианна» решила отправить меня в Германию, и я был рад представившейся возможности: взглянуть собственными глазами на последние приготовления Гитлера к военной кампании на Западе – что могло быть привлекательней для политического обозревателя! А в том, что война на пороге, я ничуть не сомневался.
Порог – это оборонительная линия Зигфрида, прикрываясь которой немцы начнут наступление; не было нужды оканчивать, как мой брат Франсуа, военную академию Сен-Сир, чтобы усвоить эту истину. С липовым удостоверением личности я сел за руль машины и поехал на юго-восток, по направлению к границе, вблизи которой стоит окруженный лесами старинный город Трир со всеми его туристскими достопримечательностями. При неблагоприятном повороте событий интерес к историческим памятникам мог послужить мне каким-никаким прикрытием в моем довольно-таки авантюрном путешествии.
Я выехал в выходной день, когда можно было ожидать наплыва народа и ослабления контроля на границе. Так оно и вышло: в чутком предвидении обострения ситуации близкая к панике публика валом валила в обе стороны, не зная толком, где искать безопасное убежище. Кого здесь точно не было, так это туристов; возможно, я был единственным в своем роде.
Известно, что наиболее подходящее место для того, чтобы укрыться от любопытных не в меру глаз, это толпа. Смешавшись с толпой, я без осложнений миновал все препоны и, оказавшись уже за линией Зигфрида, ближе к Триру, вышел из машины и стал гуляючи прохаживаться по красивому немецкому лесу, скрывающему под своим густым сводом рвы и туннели, казематы, укрепления и бетонные надолбы. Тут, в зарослях, оказавшись в совершенном одиночестве – от спасительной толпы не осталось и следа, – я незамедлительно был замечен пограничным патрулем и остановлен.
– Кто вы? – с угрозой в голосе спросил меня начальник патруля. – Что вы тут делаете?
– Я турист, – живо пустился я в объяснения. – Еду в Трир.
– Пойдете с нами! – приказал начальник. – В участок!
– Ваше дело – серьезное, – выслушав донесение начальника патруля, объявил мне дежурный офицер. – Что вы делали в лесу? Вы что, не видели, что это военная зона? Отвечайте!
– Я ботаник и орнитолог, – проникновенно доложил я. – Ваши германские леса – моя душа, а ваши лесные птицы – моя любовь. По дороге к Триру я услышал голоса птиц и вышел из машины послушать. На моем месте вы поступили бы точно так же, герр офицер!
Дежурный был озадачен таким потоком правдоподобной лжи. Моя любовь к германским птичкам ему польстила.
– Хорошо, – вынес решение офицер. – Езжайте в Трир. Но из машины больше нигде не выходите, даже если вы услышите в лесу хор валькирий!
Патрульные проводили меня до машины, ради птичьих песен оставленной на обочине лесной дороги, и я для порядка продолжил путь в Трир. Полюбовавшись на достопримечательности, я вернулся в Париж, выкурил трубочку и засел за статью, материала для которой накопилось более чем достаточно.
К концу мирной передышки между двумя войнами я заработал имя среди читателей газет; они ждали от меня не стихов и эротических зарисовок, а публицистических статей с анализом текущих событий и критикой действующих политиков. Этим я занимался, это меня развлекало: я порвал с флотом и офицерской карьерой ради высокой литературы – а очутился в журналистском заповеднике. Но, не кривя душой, популярность и постоянная связь с сотнями тысяч читателей тешили мое самолюбие. Кроме того, юношеская мечта о литературе меня не оставляла, и я верил, что непременно придет мой час если не стихов, то прозы. Забегая вперед, скажу: так оно и вышло.
Непрерывная журналистская работа, хочешь не хочешь, занимала все мое время; с трудом удавалось выкраивать часок-полтора на две-три трубочки, без которых я начисто утрачивал работоспособность. Это были устоявшиеся правила игры в жизнь, и я их принимал безропотно: опиум стал неотторжимой частью моего «я». Мои друзья-поэты не то чтобы охладели ко мне в моем новом журналистском обличье, но наши встречи, сохраняя былую сердечность, стали реже.
