Дождь чуть притих, но суглинок уже промок насквозь, сочится жидкой грязью, стекает с лопаты. В остальные разы ей помогали: ребята из института, муж знакомой кошатницы Веры Ильиничны, да и погода с апреля стояла сухая и теплая, так что проблем с рытьем могилок не возникало. Глубина в три штыка — вполне хватит для кошки.
Раздалось резкое шипение, тело пронизало до костей приятным зудом, затем что-то щелкнуло, по ту сторону кустов вспыхнул ослепительно-белый столб света — и шарахнуло так, что у Марины Васильевны заложило уши и потемнело в глазах. На ногах она удержалась лишь благодаря третьей точке опоры — лопата надежно застряла в суглинке.
С трудом расцепив пальцы, пошатываясь, пытаясь локализовать где-то в затылке комариный звон, почти на ощупь Марина выбралась на аллею и огляделась.
О существовании скамейки, где она оставила мешок с Гавриком, свидетельствовало лишь пятно копоти и труха, рассыпанная в радиусе двадцати метров. Кое-где валялись ошметки картона и полиэтилена.
Погребать кота не пришлось, он предпочел рвануть на небо экспрессом, минуя длительный путь через землю.
— Гаврик… — жалобно протянула Марина Васильевна и не услышала свой голос, имя прозвучало внутри головы само по себе и заметалось эхом по таинственным недрам черепной коробки.
Из ступора ее вывел тип в спортивном костюме, под зонтом, с шарпеем на поводке:
— Что это было?
Марина скорей прочла по губам, чем расслышала вопрос.
— Взрыв. Говорите громче, я почти ничего не слышу — уши заложило.
Небритый собачник восхищенно поглядел на Марину Васильевну.
— Вы видели, как молния ударила? — радостно проорал он.
Звук проникал, как сквозь вату, но, видимо, слух все равно начал приходить в норму.
— Не знаю, — призналась Кулик. — Вспыхнуло что-то, потом взорвалось…
— Я в газету напишу, можно? Как вас зовут?
Марина замотала головой, которая тут же отозвалась чудовищной болью.
— Не надо в газету? — расстроился тип.
— Имени не надо. Пишите от первого лица.
— Спасибо! Большое спасибо! — И тип исчез так же внезапно, как и появился.
Кулик вернулась за лопатой, но вытащить так и не смогла. В сердцах плюнув на инструмент, Марина Васильевна раненым зверем ломанулась через кусты.
В автомобильчике, тесно прижавшись друг к другу, сидел промокший до нитки Евгений и с ним какой-то карапуз, явно еще дошколенок, тоже весь мокрый. У карапуза из носа стекали зеленые сопли.
Звон в голове тотчас прекратился. Марина твердо помнила, что этих двоих пять минут назад здесь не было, кроме того, пока она беседовала с восторженным типом, аллея просматривалась в оба конца, и по ней никто не шел. Откуда появились дети? И почему Евгений не в приюте?
— Как… Ты почему… Что вы здесь делаете в такую погоду? — Последний вопрос Марине Васильевне дался легче всего.
— Тебя ждем.
Исчерпывающий ответ — конкретный и по делу. Но и Марина Васильевна не вчера родилась, с толку ее сбить еще никому не удавалось.
— Вы лучше места не могли найти, чтобы меня подождать? Ты где вообще сейчас должен находиться?
— Дома…
— Ну так и иди домой.
— Но мы ведь тебя ждем.
Марина Васильевна решила, что с нее хватит, и решительно зашагала прочь, махнув рукой на детей. В конце концов, в приюте сами виноваты: прозевали подопечных — сами пускай и возвращают, а с нее никакого спроса. Конечно, придется позвонить в милицию, сообщить, где и когда видела сбежавших детей, но тащить этих цуциков домой, отогревать, кормить, одежду сушить, очередную «маму» выслушивать? — нет, увольте! А еще и собак погулять надо вывести. Дома вообще шаром покати, зачем отдала этому… как его, с неприличной фамилией?..
Полбатона колбасы съел! А хлеба сколько! И самой есть нечего, и кошкам, и собакам.
Но угнетало Марину Васильевну вовсе не плачевное состояние собственного бюджета. За спиной сквозь шум дождя частили две пары ног, и с каждым шагом избавиться от этого молчаливого конвоя становилось все проблематичнее.
В этот момент конвой прервал молчание:
— Ма, я устал.
Кулик, кляня судьбу, приказала себе не оглядываться.
Нытье продолжалось, хотя Евгений и уговаривал младшего партнера немного потерпеть, и даже сердито шикал на него. В конце концов жалобные просьбы переросли в громогласный рев, Марина не выдержала — и прибавила шагу.
— Мамочка! — орал карапуз. — Мамочка, устал! Мамочка, понеси!
Дудки, никого она не понесет, идите сами.
— И я вам не мамочка, — сурово бормотала Марина Васильевна. — И никому не мамочка.
Рев постепенно отдалялся, идти стало легче, злость даже согревала.
Нудный дождь, странные похороны, сбежавшие дети — все отступило, Марина ощутила небывалый прилив сил. Она хозяйка своей жизни. Никто не может заставить ее сделать то и не делать этого — ни соседи, ни родители, ни приблудная ребятня. Можете идти на все четыре стороны!
