И словно для того, чтобы облечь ее ужас в слова, детектив Таррелл негромко произнес:
— Если верить этим бумагам, за день до убийства твоей матери на ее счет поступило двести тысяч долларов.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Каньеро.
Никки не ответила. Потому что ответить — означало признать, что ее мать, скорее всего, продалась врагам своей страны.
У нее закружилась голова. Хит вновь взглянула на экран, надеясь, что произошла какая-то ошибка, но все поплыло у нее перед глазами. Руки затряслись, и, когда она скрестила их на груди, чтобы скрыть дрожь, все тело заколотило. Колени подкосились; она услышала голос Рука, доносившийся как будто из колодца, — он спрашивал, в порядке ли она. Никки повернулась к нему спиной, собираясь двинуться к своему столу, но, пройдя полпути, передумала и на подкашивающихся ногах вышла в коридор, по дороге задев какое-то кресло или стол.
Она оказалась на улице, но свежий воздух не помог прийти в себя. Голова по-прежнему кружилась от ужаса. Несмотря на солнечное весеннее утро, перед глазами стояла какая-то темно-синяя пелена, похожая на конденсат, покрывающий стеклянную дверь ванной. Никки потерла глаза, но, когда открыла их снова, капли замерзли и образовали сплошную ледяную корку. За мутной завесой двигались какие-то призрачные фигуры; в них было что-то знакомое, но Никки никого не узнавала. Сквозь замерзшее стекло на нее смотрело чье-то лицо. Оно походило на ее собственное отражение в запотевшем зеркале. Возможно, это было лицо ее матери.
Она не знала.
Хит услышала за спиной голос; кто-то окликнул ее. Она бросилась бежать.
Сама не зная куда.
Взвизгнули шины, грузовик угрожающе загудел. Никки инстинктивно выставила перед собой руки и прикоснулась к раскаленной решетке радиатора фуры, едва успевшей затормозить. Она удержалась на ногах, но от толчка ледяная стена треснула, и она увидела, как близка была к гибели — ее едва не сбил огромный грузовик.
Никки развернулась и побежала прямо по проезжей части Коламбус-авеню — неизвестно куда, куда угодно.
Прочь от всего этого.
Перед входом в Американский музей естественной истории со стороны Центрального парка возвышается конная статуя Теодора Рузвельта. На каменной стене, что тянется вдоль фасада здания позади знаменитой бронзовой фигуры, перечислено двенадцать достижений великого президента: Земледелец, Филолог, Исследователь, Ученый, Борец за охрану природы, Натуралист, Государственный деятель, Писатель, Историк, Гуманист, Солдат и Патриот. У стены установлен ряд гранитных скамей, предназначенных для созерцания и размышлений.
Когда Рук догнал Хит, она сидела на скамье под словами «Государственный деятель» и, согнувшись, пыталась отдышаться.
Прежде чем он открыл рот, она узнала его ботинки и брюки и, не поднимая головы, прошептала:
— Уходи.
Он не послушался и сел рядом. Некоторое время оба молчали. Она сидела, уставившись в землю; он положил руку ей на спину; рука поднималась и опускалась в такт дыханию Никки.
Он подумал о том, как всего несколько дней назад они обнимались на парижском Новом мосту и как он размышлял о толстых каменных стенах, ограждавших Сену. Рук вспомнил свои тогдашние мысли: что произойдет, если одна из этих стен даст трещину?
Теперь он знал ответ.
И принялся за устранение последствий.
— Ты же понимаешь, это еще ни о чем не говорит, — начал он, когда Хит более или менее пришла в себя. — Это просто банковский счет. Можешь, тебе хочется сразу думать о плохом, но мне кажется, что ты нарушаешь собственное правило: делаешь вывод, не имея убедительных доказательств. Это уж моя привилегия.
Никки не издала ни звука — не хмыкнула, не фыркнула презрительно. Лишь сложила руки на коленях и опустила на них голову. Через несколько минут заговорила:
— Уже не знаю, стоит ли игра свеч. На самом деле, Рук, может быть, мне просто прекратить это. Закрыть дело. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов… Пусть вся эта грязь… я не знаю… так и останется под слоем льда.
— Ты что, серьезно?
— Это возможно, хотя в участке, конечно, меня не поймут. — Никки прерывисто вздохнула. Затем тонким, жалобным голосом произнесла: — Но я же все время повторяю себе, что делаю это ради нее.
— Ты уверена?
— А зачем же еще?
— Я не знаю. Может быть, ты делаешь это для себя, потому что тебе нужно узнать о той части ее жизни, которая теперь неразрывно связана с твоей. Это самая веская причина для продолжения, которую я только могу придумать. — Он помолчал и добавил: — Хотя, конечно, ты просто можешь сдаться, потому что дело оказалось слишком трудным, — как Картер Деймон.
Хит выпрямилась и обожгла его гневным взглядом.
— Эй, — воскликнул он. — Я просто из последних сил стараюсь вернуть тебя к жизни.
— Правда? Сравнивая меня с этим неудачником? Не слишком изобретательно.
