– Ты тоже хочешь улететь, да? – продолжала она. – Тебя ведь с самого детства тянет в космос.
– Мне скоро семнадцать, мама, – я с трудом выплевывал лживые слова. – Ты же знаешь, что я еще мал для этого…
– Сережа, на тебе лица нет. – Мама смотрела на меня озабоченно. – Не обманывай меня. Я же знаю, что ты хочешь лететь.
– Ты права, – сказал я, и, как только произнес это, мне стало легче. – Я очень хочу в космос. Я мог бы взять тебя с собой. Конечно, жить вместе нам не разрешат – правила Академии, но ты могла бы обосноваться рядом…
– На следующий год, – было заметно, что мама все для себя решила, – когда тебе исполнится восемнадцать, я отпущу тебя. Полетишь на Марс или сразу на Край. Школу ты уже окончил, образование завершишь заочно. Мне все равно не разрешат лететь – здоровье уже не то. А пока побудешь со мной. Одной мне будет сложно со всем здесь управляться…
Я слушал и понимал, что никуда она меня не отпустит. Она уже потеряла отца на Фронтире, теперь она просто боится, что я тоже погибну. «Космос жесток, человек не приспособлен для жизни там, и каждый день за пределами уютной Земли – это борьба, схватка человека и древней страшной стихии» – так говорил наш учитель по космологии. Он, конечно же, был прав.
– Хорошо, мама, – сказал я, чтобы успокоить ее. – Пойдем обедать…
Она кивнула и вышла из комнаты. Я последовал за ней.
А после трапезы поспешил к Пашке, чтобы помочь ему со сборами и проводить до космодрома.
Пашка встретил меня приветливо, но я чувствовал, что ему стыдно передо мной. Еще бы – он улетал в космос, к самым дальним его рубежам, улетал, чтобы работать и учиться, ну и, конечно, чтобы прославиться, а я оставался на Земле, оставался практически в полном одиночестве. Рожденный ползать летать не может…
Мне невольно вспомнились расчлененные бабочки. Наверное, я отрывал им крылья не потому, что искал пресловутую правду, похоже, я попросту им завидовал.
– Ну что ж, – Пашка в очередной раз оглядел собранные в дорогу вещи. – У нас есть минут десять. Примерно.
Последнее время мой друг частенько читал вслух импровизированные стихи. Не всегда они были в тему, не всегда хороши, но затыкать его ни я, ни Наташа не решались.
Мы сидели и молчали примерно минуту. Затем поднялись и направились к двери. Я взял чемодан, Пашка нацепил на плечи рюкзак.
– Вот и все, Сережка, – сказал он, и глаза его странно расширились. – Ухожу… Жалко. Жалко, что ты не сможешь посмотреть, что там. Что меня ждет. Все будет в порядке. Надеюсь.
– И я надеюсь, – мне нелегко было придавать своему голосу бодрый тон. – Устроишься на работу, получишь место заочника в Академии – все будет хорошо! А потом как-нибудь вспомнишь о старых друзьях и заскочишь к нам…
– Да, – Пашка представлял себе расписываемые мною картины, только что-то его все же смущало. – Лучше ты прилетай! На Фронтир. Мы будем там лучшей командой. Мы же одни такие одаренные!
Серьезно, Сережка! Бросай все. Прилетай тоже!
– Мама обещала на следующий год, – грустно сказал я. – Ну, пускай даже я прилечу, ты все равно будешь скучать по Наташе…
Пашка словно уменьшился в росте на несколько сантиметров, как будто его придавило тяжестью самой судьбы.
– Я обязательно вернусь. Вернусь за Натой! – воскликнул он. – Клянусь! Ты за ней присматривай. Пока что. Договорились?
Я кивнул.
Да и что мне оставалось? Не скажешь ведь лучшему другу, что по уши влюблен в его девушку. Как же мне беречь-то ее, елки-палки? От кого, кроме себя, ее охранять?..
Из кухни показалась Пашкина тетка.
– Уже пошел? – поинтересовалась она, внимательно оглядывая моего друга.
– Да, тетя, пора! – Пашка обнял ее на прощание, она потрепала его по голове.
– Ну, давай! Иди! Удачи тебе, Паша…
Отношения Пашки со своей теткой никогда не были особенно теплыми. Своих настоящих родителей он никогда не видел, а тетка почти не вмешивалась в его жизнь. И я не особенно удивился, узнав, что она легко отпустила Пашку в космос.
Мы вышли на улицу.
– Паш, а где же Наташа? – спросил я. Мне казалось, что я встречу ее еще в доме. Они с Пашкой все свое время проводили вместе.
– Она… Она сказала, – мой друг замялся. – В общем, мы с ней поругались. Немного. Но я думаю, она придет к космодрому. Все равно.
Я сглотнул. М-да… Правда не могла открыться мне. Идиотское чувство. Мысли незнакомых людей я улавливаю с легкостью, а правда про тех, кто мне дорог, всегда остается недоступной.
Как мог Пашка поссориться с Наташей? Хотя, с другой стороны, что тут такого удивительного? Он улетал, она оставалась. Выходило, что он бросал ее ради космоса. Не зря Пашка так нервно отреагировал на слова о том, что он будет скучать по Наташе. Конечно, будет. И она будет. И в конце концов согласится с его решением, когда он заберет ее на Фронтир.
