Нажав на изображение экрана, я приглушил звук и стал смотреть какой-то фильм, смысла которого совершенно не понимал, но делал вид, что зрелище меня увлекает. Я делал это и раньше, когда мучился бессонницей, поэтому надеялся, что наблюдающие сейчас за мной аппараты не поднимут тревогу. Неприметным движением открыл окно поиска. Дурацкий трофейный фильм продолжал идти своим чередом. Андр-сисадмин фиксировал только его, игнорируя прочую активность машины. Выбивая трубку, чтобы прикрыть движения пальцев другой руки, я торопливо вбил в поисковой щели фразу: «Днём было легче: его просто пытали», даже не изумившись, как легко сделал то, что ещё вчера считал для себя невозможным.
Поиск выдал длинный ряд страниц. Я нетерпеливо ткнул в первую попавшуюся и продолжил читать:
«…Как ни странно, самая простая пытка — удары бамбуковой палкой по пяткам — была и самой мучительной. От каждого удара словно бы раскалённый штырь пронзал всё тело вплоть до макушки. Даже электошок по гениталиям, даже подвешивание вниз головой, вбивание щепок под ногти и страшная пытка каплями воды не причиняли таких мук, как это. Но самое жуткое начиналось ночью. Днём его пытали без вопросов. Равнодушно, исполняя обязанности, при этом болтая о своих семейных и частных делах. Но голос во тьме, монотонный, всепроникающий, обращался прямо к нему, влезал в самое его нутро, приводя в ужас.
— Кто вы?
— Какое у вас звание?
— Как вас зовут?
— Кто с вами связан ещё?
Ему стало казаться, что это говорит машина, но голос был совершенно человеческим. Может быть, это злой дух, демон из какого-нибудь нижнего круга китайского ада?..
Однажды он не выдержал.
— Кто ты-ы?! — завопил он так, что болью отдались все отбитые внутренности. Но он не заметил этого.
— Кто, кто ты?!!
В темноте сгустилась тишина. Он подумал, что сейчас произойдёт самое ужасное, но голос ответил — тихо и мягко, как будто успокаивая:
— Я — это ты.
И замолк.
— Нет! Нет! Я не ты! Я… отделённый! — заорал он и орал так несколько часов, пока из горла не пошла кровь и он не рухнул без сил на грязную циновку. Ему по-прежнему никто не ответил.
Это была самая страшная ночь его пребывания в тюрьме Харбина».
Меня трясло, когда я читал это. Я знал, что всё было не совсем так, что-то было введено для нагнетания напряжения. Но в основе была страшная быль, и тот давний ужас, оказывается, жил во мне по сей день, ожидая своего часа.
Я щёлкнул по кнопке, ведущей в начало текста, и прочитал название романа: «Веселая могила»[78]. Дмитрий Строгов.
Это был мой роман.
И это была моя жизнь.
Я скопировал своё имя и вставил в поисковую щель. На сей раз удивления не было совсем. Да, Дмитрий Строгов, писатель, поэт, друг покойного президента, ставшего первым Императором Новой Евразии, таинственно исчезнувший и посмертно ставший Нобелевским лауреатом. Библиография занимала несколько страниц.
Значит, тогда я настолько хорошо постарался забыть себя и всё, что со мной связано, что это продолжается до сих пор? Нет, не так. Я ведь прекрасно помню офицера, пришедшего ко мне в камеру на следующее утро и официально пролаявшего мне на пекинском диалекте:
— Поскольку вы отказываетесь сотрудничать со следствием, в интересах безопасности Великого Чжун-го вы будете подвергнуты казни посредством «тысячи порезов». Казнь продлится несколько дней. Надеюсь, вы пожалеете о своём поведении.
Он развернулся на каблуках, брезгливо пнул замешкавшуюся крысу и вышел. Двери в каменный бункер лязгнули. Я валялся в бамбуковой клетке, и мне было всё равно.
Я снова стал набивать трубку, лихорадочно и небрежно, вспоминая, что такое «смерть от тысячи порезов». На следующий день в мою клетку вновь ворвался сноп белого света, из которого вышли мои мучители. На сей раз их было трое, и одного из них я не знал. Четвёртый был врач, он безучастно стоял в стороне — его время ещё не настало. Ловко скрутив меня, хотя я пытался сопротивляться, они сорвали гнилые лохмотья рукава с моей левой руки, а незнакомец туго обмотал плечо сеткой из железной проволоки с мелкими ячейками, из которых тут же выперли частички плоти. Достав большой острый нож, вроде тех, какими разделывают рыбу, он ловко и быстро провёл бритвенно-острой кромкой по железной сетке.
Кровь и кусочки кожи полетели в разные стороны, а я почувствовал такую боль, словно к моему плечу приложили лист раскалённого железа, и орал так, что доктор поморщился. У остальных лица были равнодушными — они привыкли и к таким зрелищам, и к таким звукам. А палач продолжал проводить вдоль плеча своим орудием, словно и правда очищал от чешуи рыбу. Возможно, он и был поваром, совмещая с этим делом обязанности палача при военной тюрьме «Весёлой могилы».
Срезав всю выпирающую кожу, палач ещё сильнее сжал сетку. Теперь из ячеек выпирало окровавленное мясо. Он вопросительно взглянул на двоих.
— Хватит на сегодня, — велел один, — на одну руку положено четыре дня. Когда она станет просто белой гладкой костью, мы перейдём ко второй. Потом к ногам. А потом замотаем тебя в эту сетку всего. Не бойся, ты всё это время будешь жив, лаомаоцзы*.
