Артем хмыкает и бросает на меня взгляд. Он знает, что с Вероникой говорить бессмысленно. Ее мозги полностью засраны, да и вообще. Она за отца. Она всегда за него была и будет топить до него до талого. Чтобы он ни сделал – папочка всегда огонь, а мама так. Мимо проходящее…
Поэтому он обращается ко мне.
– Ты можешь пойти со мной. Мама будет тебе рада.
Одна половина меня рвется сделать это. Наплевать на все: перспективы, бабки, возможности – все побоку, но…
Другая…она другая. Я не пойду ни за что! Потому что в том, что я уже почти год нахожусь под снегом один, виновата именно она.
Она! Разрушила мою жизнь, семью. Она…не смогла удержать отца, и из-за нее именно я увидел его с этой сукой. Я узнал первым. Я понял, что отец – обычный мужик, у которого поехала крыша от молодой, знойной сучки.
Никогда не забуду тот вечер.
Как он самозабвенно сосался с ней в его машине. Не забуду, как бежал домой. Не забуду, как вместо того, чтобы ждать его, она…просто стояла у плиты и готовила сраные кексы! Она не боролась за нашу семью. Никогда! И за это я ее не прощу. Тоже никогда.
Я молча отступил и отпустил своего брата, а вечером случилось то, чего я ожидал. Отец звонил Артему и долго орал на него за то, как он посмел сказать о Насте.
О нашей святой пизде, просто Господи! Правда, прости. Но так и получается. О Насте либо я-бьюсь-от-тебя-в-восторге, либо никак. Приходится биться.
С грустью смотрю на стул рядом с собой. Тут раньше сидел Артем. Обычно мы тихо шептались, шутили шутки, но сейчас тихо.
Тихо и напротив.
Там раньше сидела мама. Ну, как сидела? Она постоянно бегала, потому что очень сильно любила этот праздник и готовила всегда ГОРУ еды. Просто ГОРУ! Пробовала новые рецепты, а потом ждала нашей реакции и сияла. Черт, как же она сияла…
В глазах начинает печь.
Я злюсь еще сильнее и тру их, а потом замираю.
Мимо больше не бегает мама. Только официанты. И нет новых блюд. Точнее, они есть, но они из ресторана. Настя не готовила. Отцу это не понравилось, конечно, только наша красотка умеет убеждать. Обычно на коленях.
Пахнет краской.
Играет классика.
В бокале шипит шампанское.
И стоит такая оглушающая тишина! Все наряжены в лучшие бренды, все сияет, но нет здесь больше самого важного. Смеха, разговоров, шуток. Нет души, потому что нет ее…
Это мой худший Новый год, несмотря на все великолепие вокруг…
Мы с папой любили Новый год. Он всегда готовил несколько салатов, а главное – свою фирменную утку с апельсинами. Не знаю, почему именно ее? Хотя нет. Знаю. Он рассказывал, что моя мама очень любила утку, поэтому он решил сделать ее частью нашей, семейной традиции…раз все сложилось так.
Я был благодарен.
Не понимал этого раньше, но папа всегда стремился сделать маму частью нашей жизни. У меня были ее фотографии, были истории, на которые папа не скупился, но на этом все. Она была чем-то эфемерным, и я не понимал, почему отец так переживает. А он переживал. Я как-то подслушал его разговор с дядей Васей. Мы ездили на рыбалку, и когда они думали, что я ушел спать, решили немного выпить. Он ему сказал:
Они не стали развивать эту тему, и я не знаю, почему это плохо. Точнее, я этого так и не понял, но подумал, что недостаточно стараюсь. Может быть, все дело в моей успеваемости? Начал учиться лучше. Отец мной очень гордился, и все равно! Каждый раз, когда я смотрел ему в глаза, неуловимо чувствовал ту мягкую грусть, которая крылась в его словах из того разговора.
А потом я попал в детский дом.
Там я начал ценить отца еще больше. Не скрою, что меня сильно задевала эта его грусть и загадочное «плохо», только в тех стенах вся злость быстро сошла на нет.
Я очень скучаю.
Мне не хватает всего начиная с маленьких мелочей, заканчивая чем-то серьезным. Папа у меня замечательный! Он закрытый, и я это знаю. Знаю, что о нем шептались за спиной, мол, дикий и все такое, но…на самом деле, это далеко не так. У него очень большое сердце, и я ни разу не чувствовал себя плохо. Я даже не думал, что у нас что-то плохо, если честно. Мне казалось, что это лучшая жизнь – только мы вдвоем, и он всегда на моей стороне.
А теперь…кажется, я стал понимать больше.
В детском доме нас никогда не спрашивали про традиции. Да что там традиции! Никогда не интересовались банальным предпочтением в выборе фильма! Вообще плевать. Мы – это куклы, а может быть, обуза. Но точно не люди. Точно не дети. Лишь номера в личных делах и список собственных провинностей.
Я уже отвык, что бывает по-другому.
А потом она спросила меня:
– Олег, может быть, у вас с папой были какие-то традиции?
Если честно, я опешил. Замер посреди магазина и смотрел на нее во все глаза. Галя не заметила. Она очень увлеченно выбирала елочные игрушки, забавно хмурила брови.