Он решил напрямую поговорить с сыновьями. Все четверо пришли к нему в юрту. Караульным он велел никого не впускать. В серебряных подсвечниках горели толстые восковые свечи. Сыновья молчали. Давно, с незапамятных времен, они не разговаривали вот так, одни, всегда вокруг были люди. И сейчас братья настороженно, будто и не братья, посматривали друг на друга.
Может быть, они даже догадывались, о чем будет речь, и хотели предугадать, на кого падет выбор отца.
– Дети, когда небо призовет меня, мой улус, все, что я собрал, останется вам. – Отодвинутые мысли о своем конце приблизились, и он тряхнул головой, заговорил быстро: – Вы все достойны занять мое место. Но ханом может стать один из вас. Я бы хотел, чтобы вы сами назвали того, кто больше других годен для тяжких трудов повелителя всеязычных народов.
Джучи старательно соскабливал с голенища гутула какое-то пятнышко.
Угэдэй поворачивал подсвечник, тихонько дул на пламя свечей, и оно беспокойно металось. Чагадай сидел с недоступно строгим лицом. Взгляд Тулуя перескакивал с одного на другого – кого отец назовет наследником?
– Скажи свое слово ты, Джучи.
Старший сын поднял голову. Шевельнулись брови, сдавливая кожу на переносье в две складки. Его опередил Чагадай:
– Почему первым должен говорить Джучи?
– Он старший.
– Уж не его ли нарекаешь своим наследником? Все знают: Джучи меркитский подарок. Мы не будем ему повиноваться!
Лицо Джучи побелело, глядя Чагадаю в глаза, он сказал:
– Мнишь себя умнее, всех! А небо обделило тебя. Одним всех превосходишь – свирепостью. Но она не достоинство человека. Свирепость достоинство сторожевой собаки.
– У тебя занимать не стану ни ума, ни достоинства!
– Молчи, Чагадай! – остановил перепалку хан. – Твое бесстыдство превосходит всякую меру. Джучи – ваш старший брат. И чтобы я не слышал о нем подобных слов! Язык вырву!
Установилась тягостная тишина. Хан был сердит на Чагадая, но того это не смутило. Сидел все так же с недоступно-строгим лицом.
– Может, ты сам хочешь быть моим наследником?
Помедлив, Чагадай ответил:
– Ты волен избрать любого из нас. Сам я охотнее всего стал бы повиноваться Угэдэю.
Имя было названо. И за одно это хан простил Чагадая.
– Что скажешь ты, Джучи?
Не поднимая взгляда, тусклым голосом Джучи проговорил:
– Я буду слугой любому из братьев.
– Я спрашиваю, что ты думаешь об Угэдэе.
– Думаю, что он сумеет править разумно и справедливо.
– А ты, Тулуй?
– Буду рад, если наречешь Угэдэя.
– А что скажешь ты, Угэдэй?
– Я покорен твоей воле, отец. Изберешь меня – буду стараться стать достойным высокой чести. Вот все, что я могу сказать…
– Будем считать дело решенным. Завтра я это решение обнародую. Бойтесь переиначить его! Для каждого из вас, Джучи, Чагадай, Тулуй, я выделю улус из владений, которые отберем у сартаульского шаха. Будете править там. Но помните: над всеми вами – тот, кто наследует мне. Не вздумайте затевать спор. Почаще вспоминайте о судьбе моих родичей Сача-беки, Алтана, Хучара… Блюдите мои установления – и ни в чем не ошибетесь, ничего не потеряете.
Выбор наследника удивил всех. Но вслух удивляться никто не посмел.
Даже Хулан промолчала.
Весной в год зайца55 с берегов Толы хан двинулся в поход. Дошел до реки Эрдыш и остановился на летовку. Отсюда разослал по городам шаха предавшихся мусульман сеять зерна страха, выведывать, как Мухаммед готовится защищать свои владения.
А воины облавили зверя, откармливали коней…
Опираясь на копье, Захарий стоял на карауле у шатра Джучи. На солнце рыбьей чешуей блестела река Эрдыш. С холмов, взбивая копытами пыль, на водопой спускались табуны лошадей. Вдоль берега, насколько хватало глаз, а Судуй сказывал: на целый день пути, – растянулось становище. На тонких древках развевались туги туменов, тысяч, сотен, в голубизну неба подымались бесчисленные струйки дыма. Пестро одетые воины состязались в стрельбе из лука, боролись: они были веселы, благодушны, будто и не на войну собрались, а на празднество.
