А в это время Джон, сидя у себя в номере, держал в руках уже довольно измятую фотографию из Белого Дома, где были он и сынишка. И история фотографии в какой уже раз за последние две недели всплывала в его голове:
"Джон Фицджеральд Кеннеди Младший! Постой!" - крикнул весело Джон и побежал вниз по лестнице за сыном.
"Ну папа, почему ты меня как большого называешь? - звонким голосом спросил его маленький Джон плюхнувшийся на диван в гостиной, - Почему все остальные просто Джони, Билли, Динни, Лиззи, а я Джон Фицджеральд Младший. Вот сам и выговаривай. Тебя мистер Линдон Джонсон, просто Джони, а я..."
"Ты должен гордиться, что ты сын президента, а все твои Бобби да Лиззи никогда не будут жить в Белом Доме".
"Ну папа, хоть ты называй меня Джони, я ведь маленький", - и маленький Джон надулся.
Джон обнял своего насупившегося сынишку, они посмотрели друг на друга и улыбнулись. В этот момент их и сфотографировала Жаклин.
- Джон Фицджеральд Кеннеди Младший.... Где ты сейчас, жив ли, а если жив, то где живешь. Тебе сейчас за сорок, ты мне ровесник. Странно... Отец и сын... Ох уж этот непредсказуемый двадцатый век, - сказал Джон сам себе под нос.
Джон не мог найти свой пятый угол в маленькой каморке, называемой гостиничным номером... Но эти поиски прошли небезуспешно выводом, что этот угол равен 180 градусам, и что больше не нужно убиваться что-либо искать. Дело Джеффри Норриса лежало на столе рядом со старой фотографией, с документом, откуда-то вывалившемся с надписью "Карибское соглашение, октябрь 1962 года", и книгой "Преступление и наказание". Джон был больше чем когда либо не в духе, он сидел на диване, дергал руками и ничего земное его теперь не интересовало.
Этот Джон, казавшийся Кассандре эталоном спокойствия и жесткости теперь нервно сидел на диване. Мысли Джона, как всегда были об одном и том же: о Жаклин и детях, об потерянной карьере и будущем в Чикаго. Но сегодня они все стали какими-то острыми и раздирали душу Джона на мелкие кусочки, стараясь уйти из головы его навеки.
Джону не впервые за две последние недели представилось, как жена входит в пустой Белый Дом 23 ноября 1963 года. Она, ее дети и Линдон, его заместитель, и больше никого нет. Дом пуст и каждый шаг слышится глухо по всему дому. Одиночество и смерть теперь живут для Жаклин в этом доме. А его, Джона, там больше нет, он почему-то тут, в 2000 году, и поделать с этим ничего не может.
Но тут совершенно другие мысли переполнили его голову: "Восходит солнце из-за горизонта, а звезды по одной исчезают с утреннего неба. Солнце радуется своему отражению в океане и его лучи падают на все вокруг, даря всему жизнь. Медленно-медленно распускаются цветы. Пчелки и другие насекомые летят и садятся на них. Где-то раздается голос птички, а в небе, высоковысоко, летит орел. Это был тот же день, когда Жаклин вошла в пустой мертвый дом. Ей было горестно, а всем этим пичужкам, цветкам, облакам и даже солнцу все равно, кто живет, а кто умер. Им все равно, что не стало на земле президента Америки! Они такие же, как и всегда. Непосредственные, живые. Почему люди не научатся у природы этому? Я ничего не значу для них, я для них просто человек. Вот она, правда жизни! Человек остается человеком!"
И теперь все мысли о Жаклин сменились в нем мыслями о природе, все его прошлое казалось таким низким и бессмысленным на фоне этих распускающихся цветов, поющих птиц и восходящего солнца нового дня. Джон никогда не думал, что он посмотрит на свою жизнь как бы изнутри и будет в одно и то же время сидеть в гостиничном номере и зарыт на каком-то кладбище.
"Жаклин, моя дорогая Жаклин, прости меня, пожалуйста, прости все мои чувства, все мои мысли, пойми, я уже не тот великий Кеннеди, гордый и самолюбивый, я стал другим и не нахожу во всей этой кутерьме самого себя. Я смог полюбить другую женщину через две недели после разлуки с тобой. Ты уж прости меня..."
Джон уже не соображал, что происходило вокруг него и все ему казалось мистикой. И тут он увидел в углу номера Жаклин. Она была такой же молодой, как и 37 лет назад, ее черные волосы развевались словно по ветру, и глаза ее, как и всегда сверкали черным огненным блеском, только лицо было мертвенно-белым.
- Жаклин, я... - было крикнул Джон, но видение прервало его.
- Я знаю все, что ты чувствуешь, все, что хочешь, кого ты любишь, я пришла к тебе, чтобы навсегда освободить тебя от прошлого, тяготящего твою душу. Тебе, Джонни, нужна новая жизнь!
- Но я тебя люблю, Жаклин!
- Нельзя любить трупа, Джонни, нельзя, - сказало видение и начало медленно исчезать, успев еще сказать ему, - женись на Касси, ты с ней будешь счастлив, у тебя есть возможности. Прощай... Джонни... Навсегда....
И видение исчезло. Джон оглянулся, но ее нигде не было, он был один. Он на мгновение закрыл глаза, но открыв их, он обнаружил, что Жаклин не было и быть не могло. Это был его внутренний голос.
Одна лишь ночь осталась до начала слушания, но ни прокурор, ни адвокат душевно не были готовы. Но с законом спорить сложно очень, и наутро все собрались в здании суда.
