Валерик молчал. Ему не нравилось, когда его тыкали в его «грязные ручки». Не нравилось, когда говорили, что он неудачник, что он ничего не умеет и не хочет уметь, что его выгнала женщина, которая и сама-то никому не нужна. Не нравилось, что родители жены настраивали его дочь против него, что собственная мать постоянно его пилила, а сестра и вовсе перестала с ним разговаривать. Что к тридцати пяти годам у него, по сути, не было друга, с которым он мог бы снять все эти чертовы маски, одну за другой, и просто откровенно поговорить.
А ведь настанет время, когда все эти маски настолько прирастут к лицу, что их будет уже не отодрать. И вот тогда он даже наедине с собой не сможет разглядеть себя ни в зеркале, ни в собственной душе.
Но пока мы шли к метро, я глотал джин-тоник и слушал откровения, может быть, уже последние в его жизни, обращенные к человеку. Механизм разрушения был запущен, и он работал исправнее любых часов.
– Ты не пробовал записать свою жизнь? – спросил я его.
– Записать свою жизнь? Зачем? – не понял он.
– Ну, просто. Ты порой так забавно рассказываешь, с таким своеобразным юмором – мне кажется, из всего этого могла бы получиться неплохая книга. Повесть или роман, почему нет?
Мне самому показалось это забавным, а вдруг и правда получится? Стихи стихами, куда они денутся, хотя давно уже нужно было признать, что они никуда не годятся, так почему бы не попробовать себя в ином качестве?
– Это ты думаешь, что они никуда не годятся, у меня на этот счет другое мнение, – сказал Валера, жмурясь, как кот, на солнце.
– Ладно, речь сейчас не об этом…
– Критериев нет, – продолжал он, блаженно улыбаясь, словно и не слышал моих слов. – Кто-то любит Есенина, кто-то Бродского…
– А кто-то Васю Пупкина с третьего этажа, – перебил я его. – Ты это хочешь сказать?
– Именно.
– Следуя твоей логике, Вася Пупкин ничем не хуже того же Бродского?
– Для того, кто его любит, даже лучше.
– Но ты же понимаешь, что Вася Пупкин – не Бродский? Ты не можешь не понимать их неравнозначности.
– Я этого не знаю, – продолжал он улыбаться своей резиновой улыбкой.
Конечно, тут он отстаивал свою несостоятельность в стихах, но кто не давал ему другого шанса?
У всех был шанс, вот что я сумел внушить ему в тот день.
И Валера начал писать. Это было удивительно, но он даже купил у моего приятеля печатную машинку без двух литер, когда-то бывшую моей, и основательно сел за писанину. До того никогда не заморачивавшийся формальной стороной дела, кропавший стишки в блокнотиках, он сразу понял, в чем он раньше терял. Печатная машинка как первый необходимый атрибут большой литературы – вот где был залог вдохновенного труда.
Он сразу определил для себя каждодневную норму – две страницы с полуторным интервалом, и теперь ничего не хотел слышать о сверхурочных рабочих часах на стройке. Ни за какие деньги он не соглашался на дополнительные халтуры, которые могли бы помешать его вечерней встрече с печатной машинкой, что безмерно злило Бориса и наполняло уважением Омара и меня. У Валеры появилась Цель, и она, собрав все его разрозненные части воедино, сделала его сильным. По крайней мере, мы не могли вот так просто отказать нашему бригадиру.
– У него все получится, – говорил мне Омар под пиво в трамвае к метро. – Я верю в Валеру.
– Дай-то бог, – отвечал я. – Наверное, он это заслужил…
Через два года у Валеры Сорина вышла первая книга тиражом восемь тысяч экземпляров. У нее было какое-то идиотское название, но издали ее хорошо: пятьсот белоснежных страниц под твердой обложкой, пахнущих клеем и типографской краской. Это был плутовской роман на современный лад, где главный герой – любимец женщин и просто славный малый – в поисках счастья, богатства и любовных утех летит по жизни мотыльком, совершенно не боясь пламени.
Издательство, выпустившее книгу, называлось «Соитие», и это название было подстать самому роману, напичканному пикантными сценами. Еще у Валеры был такой необычный стиль – он писал радостно. Было видно, что автору нравится абсолютно все: и герой, и его многочисленные подруги, и Петербург, в котором происходило действие, и весь этот увлекательный процесс, называемый сочинительством. Ликование так и било ключом со всех страниц, и это, пожалуй, было самым замечательным и самым безобразным в этой книге. Если поначалу это приятно удивляло, то к десятой странице начинало настораживать, а к двадцатой ты понимал, что тебя принимают за полного идиота. Только они могут бескорыстно восторгаться буквально всем, что их окружает, не выражая больше никаких эмоций.
