— Прости меня, — сказал я.
— И ты меня прости, — её руки лежали на моем беззащитном затылке. — Ты знаешь лозунг дня? — спросила.
— Знаю. Лозунг дня: затылок — самая удобная площадка для строительства нового человека.
— Но ты никогда не будешь у меня новым человеком, — поцеловала меня в макушку.
— А кем я буду?
— Ты?.. Ты будешь человеком деревьев.
— Что?
— Деревья умирают стоя, — объяснила. — А потом из них делают скрипки.
— Или гробы, — напомнил я.
Потом мы уснули — и спали под спасительную мелодию колес, тукающих на стыках нашего нового пути. Или это пульсировала кровь в коррозийных от страха венах? Или это был стук в дверь купе. Я просыпаюсь — и открываю её. И вижу — маму.
— Мама? — удивляюсь. — Ты тоже этим поездом. Ты ведь умерла?
— А я тебе принесла молочка, сын, — села у моих ног, как в детстве. Ты любишь молоко, я знаю.
— Я никогда не любил молоко.
— Не спорь. Оно полезно для здоровья. Мне выдали за ударный труд.
— Тебе сделали лоботомию и ты умерла! — закричал я. — Ты забыла?
— Лобомисты никогда не умирают, — удивилась мама. — Они живут вечно и счастливо.
— Но тебя нет. Тебя бросили в братскую могилу, как отходы неудачного эксперимента.
— Глупыш, — улыбнулась. — Мы были первыми. Новая Энергия — это власть над миром.
— Мама, ты ничего не знаешь, — страдал я. — Мир сошел с ума. Вас, первых, обманули, как детей. Вы находились в путах иллюзий!
— О чем ты? — мама качалась в такт движению поезда. — Ты раньше был хорошим мальчиком, а теперь что?
— Что?
— Не хочешь добровольно выполнять Постановление ДИКТАТА?
— Не хочу! Не хочу быть, как все.
— Надо сын, надо, — и я увидел в её руках скальпель. — Надо быть, как все.
— Мама! — закричал, втискиваясь в угол купе. — Я твой сын!
— Это не больно. Я удалю только одну дольку мозга, — взмахнув скальпелем, наклонилась в сторону соседней полки. — Это все она, сумасбродка, сбила моего мальчика с пути истинного. Вот выколю ей глаза, будет знать.
— Мама! — и бросившись на руку, держащую скальпель, пробудился от собственного крика и потного страха.
По-прежнему били колеса: во спасения себя! Обезлюженное мутное пространство растворялось за окном. Анна спала — глаза её были приоткрыты и казались планетарными сферами.
В дверь купе постучали — это был проводник, моложавый, веселый, с беглым преступным взглядом. Поверх фирменного пиджака напялил бронежилет.
— Желаете чаю? — спросил.
— Можно, — согласился я.
— А чаю нету, — развел руками. — Хотите яблочек, Наливных, бархатных, — и высыпал из фуражки мелкие фруктовые шарики. — Для молодоженов ничего не жалко. Райские яблочки.
— Спасибо, — поморщился я.
Когда проводник удалился, я, задумавшись, взял со столика яблоко, надкусил его и фыркнул ядовитой кислотой.
Анна прыснула, проснувшись. Смотрела на меня веселыми и стойкими глазами:
— А вот почему он в бронежилете?
— Стреляют, наверное.
— Кто?
— Террористы, понимаешь.
— А ты их видел?
— Видел, — твердо проговорил я. — Показывали по межнациональному каналу.
— Прекрати, — поморщилась то ли от яблока, то ли от моей глупости. Если кто и террористы, то это мы с тобой, милый.
— Мы?
— Да, я и ты.
— Почему?
— Потому, что билеты у нас на самолет, — засмеялась.
… И наступил полдень, дождя уже не было, у горизонта плавали топленые солнцем облака. Поезд тормозил на каком-то диком полустанке. Внизу плыло бескрасочное мокрое поле; вдали угадывался лес. В жиже проселочной дороги увяз странный механизм, похожий на трактор. Возле него стоял человек в безмерном дождевике.
— Это мой брат, — суетился проводник в тамбуре. — Он вам поможет. Торопливо сдирал с себя бронежилет. — Передайте ему эту жилетку, черт!
— А вы уверены, что здесь безопасно? — завал я глупый и лишний вопрос. — Сколько до границы?
— Самый раз, милые мои, — твердил проводник. — Прыгайте и все будет лучше, чем думаете. Дальше поезд все равно не идет.
И мы с Анной прыгнули на гальку насыпи. Состав дрогнул и попятился в ту сторону, откуда мы приехали.
— Помогут вам! — кричал проводник, отмахивая рукой на брата.
Когда поезд пропал в полуденной синеве дня, мы медленно спустились на проселочную дорогу. Брат проводника был мрачен и глуховат. Вырвав из моих рук бронежилет, кинул его в кабину трактора, потом кивнул нам, чтобы садились.
— Как вы здесь живете? — спросил я.
— Деньги, — сказал брат.
Анна вытащила купюры и передала ему, взглянув на меня. Я понял, что мне лучше молчать, как трупу.
Через час мы въехали в странное хуторское поселение. Его жители ходили в бронежилетах. Это было поселение, где жили те, кто сопротивлялся режиму сопротивлялся с оружием в руках.
— Теперь я верю, что нам могут помочь, — проговорила Анна.
— Думаешь? — и поднял голову: небесный купол, обрамленный верхушками деревьев, отсвечивался праздничным светом. — Красиво. Кажется, нас любит небо?
— А мы любим его, — и взяла меня за руку.
Потом брат проводника привел сухожильную женщину, она была помятая и старая, как газета, но взгляд был чистым и свободным.
— Убегаете? — спросила равнодушно.
— Да, — ответили мы.
— Деньги, — протянула руку.
