Я посмотрел. Купюра оказалась тысячедолларовым банкнотом. Который равнялся, уж и не знаю, скольким моим годовым зарплатам. Высоко у нас ценятся как научные работники, так и писатели…
— Неплохо живёшь, — кивнул я, возвращая банкнот.
— Не жалуюсь, — отрезал Устинов. — Ну, так как: продолжим разговор о твоей книге?
— Сейчас на книгах ты ничего не заработаешь, — собравшись с духом, решился я. — С твоей стороны это может быть разве что благотворительной акцией.
Устинов поскучнел.
— И сколько это мне будет стоить?
Я прокашлялся.
— Двадцатилистовая книга… то есть, страниц на пятьсот, — запинаясь, проговорил я, — тиражом, скажем, тысяч тридцать…
— Так сколько?
— Миллионов сто, — нырнул я с головой в омут.
Устинов, изобразив на лице задумчивость, постучал пальцами по столу.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Я денег на ветер не бросаю. За сто миллионов я могу взять две «иномарки», перепродать их и заработать ещё столько же.
— Нет, так нет, — кивнул я. Честно говоря, ничего другого я и не ожидал. И всё же решился на последнее унижение: — Слушай, а «придворный» писатель тебе не нужен? В принципе, я теперь стал не очень переборчив…
— Нет, — вновь отрезал Устинов, но тут же смягчился. — Ты что, совсем на мели?
— Да.
— Не понимаю, — пожал он плечами. — Сейчас столько возможностей… Приложи минимум усилий — и греби деньги лопатой!
Я горько усмехнулся. Психология наших «деловых людей» была мне хорошо известна. И то, что другой психологии они не понимали и не принимали тоже.
— Знаешь, — сказал я, отнюдь не надеясь на понимание, а больше для самого себя, — у каждого в жизни есть своя стезя. У тебя — коммерсанта, у меня — писателя. Я надеюсь, что деньги для тебя не главное (каюсь, здесь я покривил душой, ибо был уверен в обратном). Главное, процесс их получения. Таким же главным для меня является писательский процесс. И я уже не в том возрасте, чтобы менять свои увлечения. Тем более что их в любом возрасте поменять практически невозможно.
Устинов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Кажется, я таки что-то зацепил в его душе. Вероятно, он ещё не настолько закуклился в своём «коммерческом мирке», а, может, просто моя лесть о «стезе человеческой» бальзамом пролилась на его душу. Всё-таки одно существенное отличие между нашими и западными коммерсантами есть. Там никто не смущается говорить, что он делает деньги, только деньги и исключительно деньги. Наши же «деловые люди» постоянно ищут оправдания своим действиям среди высоких материй. Основательно въелся в наше сознание, где-то на уровне подкорки, коммунистический лозунг о том, что деньги — лишь средство достижения цели. А сама цель может быть только светлой и прекрасной, но никак уж не самими деньгами.
— Я бы, конечно, мог дать тебе… — раздумчиво протянул Устинов тоном, явно намекающим на то, что я, как писатель — по идее: человек высоких моральных принципов, — попрошайничать не буду.
Не знал он, что я уже доведен до крайности. И просил не для себя.
— Так дай, — глухо оборвал его я, не поднимая глаз. — Считай, что я пришёл к тебе с протянутой рукой.
Ничего не сказал Устинов. Не глядя, снял с разорванной пачки несколько «фантиков» и положил передо мной.
Я взял деньги, которые Устинов таковыми не считал, и встал.
— Спасибо, — кивнул я и попытался пошутить: — Будем полагать, что в моём лице ты спас от смерти отечественную фантастику.
Устинов только развёл руками.
— Счастливо, — попрощался я, не протягивая руки. Вряд ли бы он её пожал. Обманул я его в его ожиданиях.
— И тебе счастливо, — без улыбки сказал он.
И я вышел. И только тогда у меня пламенем стыда заполыхало лицо. Путь к Устинову на всю оставшуюся жизнь мне теперь был заказан. Не любят богатые нищих. Особенно наши — наших. Большинство из них изучало в своё время политэкономию — знают, за чей счёт богаты.
Я вышел на улицу, но, странное дело, несмотря на горящее лицо, стыда не испытывал. Наоборот, приподнятое настроение царило в душе. Наверное, то же самое испытывают рэкетиры, «сняв» мзду с клиента. Хотя по Марксу и Ленину я сейчас совершил почти что акт экспроприации.
И всё же не всё так просто было на душе, потому что буквально через несколько шагов в голове зашумело, а ноги стали ватными. Я с трудом доплёлся до ближайшей лавочки и рухнул на неё. Может, и не в душе было дело — всё-таки хлеб и кефир не столь калорийная пища, которая может позволить человеку эмоциональную перегрузку.
Ветвистая молния со страшным грохотом разорвала небо на чёрные лоскуты. Ливень низвергался сплошной стеной, а порывистый резкий ветер волнами бросал эту стену на Летописца, сбивал с ног, вколачивая воду в лёгкие. Кашляя, спотыкаясь и скользя по раскисшей почве, Жилбыл пытался подняться по тропинке на холм к своему дому. Гнулись и трещали ели, берёзы швыряли в лицо охапки мокрых тяжёлых листьев, стремительные дождевые ручьи с холма то и дело преграждали путь. Лес стонал, завывал, в нём кто-то хохотал, а с вершины холма неразборчивым речитативом что-то вещала своей стране преобразившаяся двуликая Государыня.
