Обоих закрутил ритм жизни. У него была оперативка, стояние в канцелярии, свидетели, потерпевшие, прорва бумаг и телефонных звонков. У неё — приготовление завтрака для сына, контрастный душ, завывание фена, разглядывание себя в старом мутноватом зеркале, а потом тушь на ресницы, помада на губы, лёгкое касание заветной французской крем-пудры, духи за уши, на запястья, лак на ногти, чашка кофе и бег к остановке трамвая. На работе — составление рабочих графиков, ссора с вечно пьяным художником по поводу афиши к новому фильму, совещание в райисполкоме.
На следующий день она, поёживаясь от любопытных взглядовЮ пришла к нему в кабинет.
— Вы тут поаккуратней, — раздражённо сказала инспекторша. — Учреждение здесь, а не хухры-мухры.
Ключи от детской комнаты милиции зло брякнулись на полированный стол.
Харитонов чувствовал себя разведчиком, боясь жены и замполита. Марине было неудобно перед сыном, но поделать с собой она ничего не могла. Ей вообще сон приснился, что Он и Она идут по парковой аллее, Он в форме, большой и добрый, а она в юбке, ну такая, с клиньями, хрупкая и маленькая. Он её держит за руку, и ей так хорошо, так приятно, что, проснувшись Марина расплакалась. Контрастный душ поставил всё на свои места.
У Харитонова и Марины появились ключевые слова, понятные только им в долгих телефонных беседах. Иногда её сын ночевал у бабушки. За окном её квартиры гремели на стыках рельсов товарняки, ползущие по Окружной. Доносился звонок припозднившегося трамвая. Бледный рассвет осторожно вползал в комнату. На работу не хотелось. Они лежали, обнявшись, и им было тепло и уютно. Утренний кофе, который варила Марина, был густым и горьким.
Потом Харитонов поступил в Академию МВД, сессии были долгими, они стали чаще расставаться, потом его перевели в Управление.
Однажды Харитонов, крепко выпив, приехал к ней домой. Она отпаивала его кислым морсом. Он капризничал и нёс какую-то чушь. Потом занял 25 рублей и, обиженный, ушёл. Иногда, хлопнув стакан-другой, Хомяк звонил Марине, но встреч больше не было. Да и разговоры были сумбурными и мало внятными.
Прошло полгода и, подняв телефонную трубку, Харитонов услышал голос детской инспекторши, которая напоминала ему, что он должен Марине 25 рублей. Хомяк хлопнул себя по лбу пухлой ладонью и помчался занимать деньги.
Подъехав к 50 отделению милиции, он узнал, что инспекторшу угнало куда-то начальство. Харитонов побрел к Марининому дому. Открыла дверь её соседка. И тут Харитонов узнал, что Марина умерла.
— В смысле? — тупо спросил он.
— Да рак у нее был. Сгорела как свечка, — поджав губы, процедила соседка.
— А сын?
— Бывший муж забрал.
Дверь захлопнулась. Хомяк тупо смотрел на обитую чёрным дерматином дверь. Маринино лицо стояло перед его глазами. Во вспотевшей ладони, сжатой в кулак, четвертак стал скользким и противным. Подумалось, что надо съездить на кладбище, купить цветов. Вино-водочный магазин оказался ближе. Он пил в подсобке водку.
— Что-то случилось? На вас лица нет, — тревожно спросила продавщица.
Хомяк не ответил. Выцедил стакан водки. Хрустнул половиной яблока. За ним грохнул засов магазинной двери.
Двор магазина был завален ящиками, пахло гнилью и прокисшим пивом.
На кладбище он так и не попал. Прошло много лет. Иногда в толпе ему казалось, что он видит Марину, её глаза, наклон головы, лёгкое движение руки, поправляющей прическу. Тогда он замирал. Толпа обтекала грузного полковника милиции, тупо таращащегося в никуда. Потом он вливался в толпу и шёл бодрым шагом. Дома его ждал телевизор, диван, початая бутылка коньяка, жена и тёплые тапки. Равнодушная толпа сдавливала его со всех сторон, его ладонь, сжимающая ручку дипломата была потной, а сам дипломат тупо и больно бил по ноге.
Город Хоп и немножко Гяп
В аэропорту мы почувствовали сладковатый запах гниющих фруктов. Было солнечно и жарко. Ветерок гонял пыль. Хотелось чихнуть, но не получалось, только морщился нос и слезились глаза. Сиденья милицейского «Козлика» были горячими, водитель улыбчив и, бросая руль, широко разводил руками, показывая на улицы, застроенные однотипными, кондовой советской постройки домами.
Показал на здание казарменного типа, резко выделяющиеся на фоне панельных домов.
— А здесь Керенский учился, давно, ещё царь был, — торжественно произнёс наш гид.
Тут же спросил:
— Алишер Навои знаешь?
Здание местного МВД было суровым, окна были похожи на бойницы. Начальник Управления сплавил нас местному сыскарю. Тот, появившись из дверей приёмной, произнёс:
— Хоп.
В его кабинете нам было сказано, что надо пить чай. Обычай.
— Хоп.
Чай был в фарфоровом чайнике. Терпкий и без сахара. Осилили.
— Хоп.
И нас устроили в гостинице.
— В обед плов. Хоп?
— А когда обед?
— Сейчас.
После обеда не хотелось двигаться, хотелось лежать и слушать журчание воды.
— Вечером ужин. Шашлык, русский чай и гяп. Хоп?
Усилием воли мы собрались и поехали делать то, зачем нас послал родной МУР.
Вечером был обещанный шашлык, водка в чайнике — русский чай, просто чай. Много разговоров и туманных намеков — короче, гяп.
