Беда Николая, как ее понимала Марианна, в том, что он чрезвычайно завистлив. Когда начинался их с Левушкой роман, угасла любовь старшего к Антонине, супруге законной и потому опостылевшей. Николай подстерег момент размолвки между женихом и невестой и пытался подъехать к Марианне с определенными намерениями. Разумеется, получил отпор. А Марианна сама сделала шаг навстречу Льву. Мужу никогда об этом, разумеется, не рассказывала, но семейную жизнь эта тайна заметно осложнила. Лишь свекровь о чем-то смутно догадывалась, но тоже помалкивала и держала сторону молодой семьи.
Анне Дмитриевне в доме было, пожалуй, тяжелее всех. Дом после смерти Андрея Сергеевича сократился втрое – их уплотнили. В кабинет профессора вселилась важная персона, доцент Коммунистической академии Евдокия Филипповна Кузяева. Какую-то коммунистическую науку преподавала, и, хотя держалась она приторно-любезно, изощряя речь ласкательными суффиксами, ее в квартире вот именно из-за маниловских суффиксов боялись, а более всех – робкий и мелковатый муж, тоже, между прочим, из начальников, что никак не вязалось с его внешностью – уж больно на Акакия Акакиевича смахивал. Была у них еще пятилетняя дочка Любочка, существо пугливое и любопытное.
Бывшая столовая досталась венгерскому коммунисту из Коминтерна, бежавшему из Будапешта прямо из-под ареста. А вот его не боялись, несмотря на очевидный героизм. По-русски Ференц Керекеш говорил плохо и, может быть, поэтому стеснялся соседей. Да и не до них ему было. Едва они с женой добрались до безопасной Москвы, у его Матильды обнаружили массу каких-то болезней, и ему, видно крайне перегруженному на работе, приходилось самому вести хозяйство, ухаживать за супругой, и Анна Дмитриевна по мере старческих сил помогала соседу.
Она, конечно, смирилась с новым порядком и больше всего заботилась о том, чтобы в квартире не вспыхивало никаких ссор. Левушку уговорила бесплатно заниматься музыкой с кузяевской Любочкой, сама, когда взрослых дома не было, читала ей сказки, и мир царил в двадцатой квартире.
Но не в семье Фелициановых. Николай в последнее время стал особенно капризен и раздражителен. Тому была особая причина.
В ночь на 17 апреля 1929 года раздался злой и требовательный звонок.
– ОГПУ. Откройте.
Левушка первым выбежал к двери, как часто бывает в таких случаях, замок заело, с трудом управился трясущимися руками. Их было четверо – в черных шинелях, мрачные дети нечистой силы.
– Фелицианов Николай Андреевич здесь живет?
– Здесь.
– Собирайтесь.
– Но это не я, это мой брат…
– Разбудите.
Вышел Николай с грозным видом – кто посмел будить накануне операции? – но, увидев кто, побледнел: – Да-да, я сейчас…
– Медицинские инструменты возьмите.
От сердца отлегло, конечно, но до возвращения Николая никто в доме уже не мог заснуть.
Вернулся же он поздно вечером следующего дня, мрачный, на вопросы не отвечал, буркнул только – на роды у какой-то важной бабы вызвали – и все. Только через месяц поведал младшему брату под строжайшим секретом, что привезли его в красный особняк на Пречистенском бульваре. Там отнюдь не в стерильных условиях, а на широком обеденном столе пришлось принимать роды у женщины под приглядом чекистов. Они даже обязанности санитаров исполняли, но слушались беспрекословно. Когда все завершилось, слава богу, благополучно – девочка родилась, – какой-то чин с латышской фамилией взял у него подписку о неразглашении. Мол, никогда здесь не был, ничего не видел, роды принимал в клинике – это для родных и соседей. Ничего себе клиника!
Рассказал и пожалел. Николай надеялся, что страх, вселившийся в него с той ночи, как-то рассеется. Ничего подобного. Он и Левушку стал бояться.
Из щели в двери, над которой сохранилась железная пластинка с надписью «Для писемъ и газетъ», шлепнулся конверт. Лев Андреевич как раз в этот момент собирался выходить из дому, и письмо упало ему под ноги. Взглянул на адрес – и сердце упало. Жоржева рука! И радостно, и жутко. Посмотрел обратный адрес: «Сибирский край, поселок Октябрьский, проспект имени Дзержинского, 2».
Первый порыв – к маме. Спасибо, Марианна удержала. Как бы сердечный приступ не схватил. Анна Дмитриевна уже примирилась с мыслью, что Жоржа нет в живых, и внезапная радость может сбить ее с ног.
«Дорогие Коля и Лева! – писал Жорж. – Как видите, я жив и здоров, написать раньше не мог по обстоятельствам, от меня не зависящим. Подготовьте маму к моему приезду. Я буду в Москве числа двадцатого февраля. Для всех посторонних я был в длительной командировке».
– Ну вот, я ж говорила, маму надо подготовить. Я сама с ней поговорю.
Молодец Марианна, как легко берет на себя все семейные трудности. За что мне, оболтусу, так повезло?
Да что ж такое! Опять голод, опять разруха… В Москве введена карточная система, в Москве безработица, освобожденному лагернику нет места в столице. В доме царствует слово «Торгсин». Туда потихоньку утекают мамины драгоценности, отцовские ордена и его парадный мундир. Тоска, одним словом.
