История появления Сергея Есенина, человека очень одинокого, прошедшего через нашу поэзию трагически, — история эта такова.
Детства Есенина я не знаю, но когда я первый раз увидал этого красивого человека, он уже знал Верхарна.
Тогда прошумел Сергей Городецкий, издавший «Ярь». Книга очень большая. Хлебников ходил с нею.
Городецкий передвинул возможности поэзии и потом смотрел на занятые области несколько растерянно.
Один друг Есенина был человек, любующийся своей хитростью. Он взял два ведра с краской, две кисти, пришел к даче Городецкого красить забор. Взялись за недорого. Рыжий маляр и подмастерье Есенин.
Покрасили, пошли на кухню, начали читать стихи и доставили Сергею Митрофановичу Городецкому удовольствие себя открыть.
Это был необитаемый остров с мотором, который сам подплыл к Куку: открывай, мол, меня!
Открылись, демонстрировались в Тенишевском зале, читали стихи, а потом играли на гармониках.
Занятие это, конечно, неправильное, потому что они не были гармонистами. Представьте себе, что поэт-интеллигент, прочитавший стихи, потом играл бы на рояле, не умея.
Ходил он в рубашечке, Есенин, и Маяковский об этом написал так:
«Есенина я знал давно — лет десять, двенадцать.
В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиком. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более, что он уже написал нравящиеся стихи, и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.
Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одежи:
— Это что же, для рекламы?
Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.
Что-то вроде:
— Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… Мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…»
Поэтом, не зная поэзии, сделаться нельзя, нельзя открыться поэтом.
Разговор с Зинаидой Гиппиус вел Есенин уже в пиджаке. Есенин не пригодился Гиппиус.
Вообще она соглашалась броситься в народ.
Как потом многие бросались в пролетариат.
Но валенки Есенина были демонстрацией, они были при пиджаке и обозначали неуважение к Гиппиус.
Гиппиус тогда занималась политикой всерьез и переписывалась с Петром Струве.
В конце концов была попытка прямой экспансии в политику, причем дело шло о социализме.
В открытом письме Струве Гиппиус писала: «Мы утверждаем идею социализма и жизненные, реальные пути к ее воплощению как дело, могущее стать праведным и божьим, при условии религиозного сознания».
Дальше шли рассуждения о том, что кооперативное и религиозное движения могут идти рука об руку.
Есенин с валенками был непочтителен.
В данный момент он должен был прийти в дешевых городских ботинках, и потом Гиппиус дала бы ему на ботинки подороже.
Жизнь Есенина пошла иначе, он писал свои стихи, писал стихи хорошие.
Он понадобился есенинцам, разного рода кусиковцам, которые в нем видали возможность полулегальной оппозиции. Крестьянская, видите ли, стихия бунтует.
Познакомили Есенина с Дункан, с женщиной тоже очень талантливой, прожившей большую жизнь, не очень счастливой и коллекционирующей людей.
Есенин поехал за границу. Он был шумен, как рекрут, которого наняли на подмену. Я помню потом разговор про Америку, про Чикаго с красным лифтом и, кажется, черным ковром в гостинице «Нью-Йорк», лифт лимонного дерева, ковер в коридоре палевый.
И все.
А слово «железный Миргород», с автомобиля найденное слово, когда ветер обдул, — правильное слово.
Потом видал Есенина в Москве. Он смотрел как сквозь намасленное стекло.
И тогда в Берлине он был уже напудрен, он шумел и удивлял Дункан легкостью русских на руку.
Маяковского он не любил и рвал его книги, если находил в своем доме, и между тем это был прекрасный поэт, дошедший до читателя. Это был поэт, любящий свой язык. У него были корзины со словами на карточках. Он раскладывал их.
Он был действительно подмастерье народа-речетворца.
Среди легко теряющих родину людей в Берлине был русским Белый Андрей с седыми волосами.
Загорелый, ходил он по Берлину, заложивши руки за спину.
Он жил летом в маленьком немецком курорте Свинемюнде.
Сам гладил белые штаны, потерял связь с антропософскими тетками. Их речь была невкусна, с ними было не о чем говорить после Советской страны. Белый сидел дома перед спиртовкой, на которой грелся чайник, ездил к Горькому.
Он танцевал в нарочито плохо освещенных берлинских кабаках, тосковал, пил вино.
Крепкий, с глазами, которые казались светлее лица, был он молод, хотя волосы уже совсем седые.
Весь ветер русской поэзии был в Советской стране, и Маяковский был сам как парус.
Есенин и Белый тосковали по-разному в Берлине.
Весь Берлин в девять часов закрывает дверь.
В общем, люди сидят дома.
Не знаю, кто это оказывается в кабаках: берлинцы вечером дома. Тогда они были очень вытоптаны французами, из них сосали по два вагона угля в минуту, их двигатели и дизели положили под паровые молоты, у них увели молочных коров.
