«Потому, что заграничная фильма нашла и использует специальные, из самого киноискусства вытекающие, не заменимые ничем средства выразительности (поезд в «Нашем гостеприимстве», превращение Чаплина в курицу в «Золотой горячке», тень проходящего поезда в «Парижанке» и т. п.)» (В. Маяковский, т. XII, статья «Караул»).
Маяковский мечтал о радио для поэтов, для того чтобы передать метод своего чтения, новый, звучащий стих.
Я встретил одного старого редакционного работника, который не печатал Маяковского и был в числе людей, выдававших поэту удостоверение, что его вообще не будут печатать.
Понял он поэта тогда, когда ему прочел стихи сын, а сыну двадцать один год, он краснофлотец.
Вот как приходится дожидаться.
В кино Маяковский хотел ввести поэтические образы.
Ему нужны были и хроника, и владение предметом, сопоставление предметов, а не только показ их. Люди в кино не должны быть непременно и всегда связаны с полом и с временами года.
Маяковский в своих мечтаниях в «Про это», когда поэт попадает то в зиму, то на Неву, то на купол колокольни Ивана Великого, может быть, вспоминал Бестера Китона «Одержимый».
Сам он двигал кино в иной поэтический ряд. Пойди уговори людей. Уж, в кино-то надо людей уговорить на съемку. Лента сама не снимается. И вот Маяковский написал сценарий «Как поживаете?». Напомню один кусок. Маяковский на улице подходит к девушке. Девушка отвечает ему:
«Да я же с вами говорить не буду».
Девушка отстраняется, оборачивает несколько раз голову, отрицательно покачивает головой.
«Да я с вами идти не буду, только два шага».
Делает шаг рядом.
Затем берет под руку, и идут рядом.
Маяковский срывает с мостовой неизвестным путем выросший цветок.
Маяковский перед воротами своего дома.
«Да вы ко мне не зайдете, только на одну минуту».
Вокруг зима — и только перед самым домом цветущий садик, деревья с птицами; фасад дома целиком устлан розами. Сидящий на лавочке в рубахе дворник обтирает катящийся пот.
«На крыльях любви».
Вот с этим он пришел в кино.
В Гнездниковском переулке стоял двухэтажный дом. Там был директором Совкино Шведчиков.
Сценарным отделом заведовал рыжеволосый Бляхин, человек кое-что в кинематографии и тогда понимавший.
Сценарий был такой, как будто в комнату вошел свежий воздух.
Тогда приходилось читать тысячи однообразных сценариев без воздуха.
Потом сценарий прочитали в правлении.
Что же вышло? На этом заседании или на следующем вместо Маяковского помилован был Варавва — приняли сценарий Смолина под названием «Иван Козырь и Татьяна Русских» или же «Рейс мистера Ллойда». Потом спасали сценарий Смолина большими декорациями и не спасли.
Лента потонула вместе со всем фанерным пароходом, с Иваном и Татьяной.
Маяковского же поэтический кинообраз остался неосуществленным. И сейчас не берутся делать, хотя бы в экспериментальном плане.
Сценарий «Позабудь про камин» обратился в пьесу «Клоп». Пьеса «Клоп» пошла в театр, но в театрах у нас главное не слово. У нас играли мимо пьесы, создавая второй план.
То, что делал Эйзенштейн в «Мудреце», — только обострение обычайного. Слово не осуществлялось, словесную вещь сделать не могли. И в театре Маяковский не встретил своего режиссера, который бы ему помог остаться собой у рампы.
Когда-то давно молодой Маяковский написал стихи «Люблю». Это большое стихотворение с проверкой жизненного пути. Оно кончалось словами:
Эти строки потом были срифмованы с другими.
Мысль возвращается измененная, и образ напоминает образ, как рифма возвращает зарифмованное слово.
Поэму «Во весь голос» Маяковский в 1930 году кончил словами:
Образ присяги соединяет любовь и партию.
У Маяковского есть другой постоянный образ.
Лодка дней.
Он сразу входит оснащенный.
В 1924 году в поэме «Ленин»:
Образ лодки реализовался в поэме «Хорошо!». Он стал комнатой-лодкой:
Люди — лодки, комната — лодочка.
Ленин — это не только поэма «Ленин». Это поэма «Хорошо!».
У Маяковского есть такие пары поэм:
«Человек» — рядом с ним «Про это».
