В заброшенной, крытой соломой халупе старшина Поляков топил печь. Халупа стояла одиноко, метрах в двухстах от берега, и в темноте ее было видно издалека, освещенную бурым дымом и снопами искр, вылетавших из трубы. Солдаты бегали сюда греться. Печка была раскалена докрасна, а маленькая квадратная горенка заполнена едким, сырым дымом. Но мы все-таки зябли и подбрасывали в потрескивавшую печь ветки, солому, какие-то чурки…
Кончилось тем, что солома на крыше загорелась и халупа, вся сразу, сверху донизу, запылала. Горела она ярко, освещая не только нас, стоявших невдалеке, но и фигуры понтонеров, бегавших по берегу с длинными прогонами на плечах.
Мы испугались. Горящая халупа – прекрасный ориентир для немецких бомбардировщиков, того и гляди налетят “мессершмитты”.
Однако не прилетели. Когда поднялось солнце, мост уже был готов. А там, где стояла халупа, вился голубоватый дымок да потрескивала пара догорающих головешек. Солдаты отдыхали в ожидании завтрака. Кто валялся на земле и спал, кто покуривал, дремотно щурясь под лучами весеннего, нежаркого солнца.
Мы, несколько солдат и сержантов во главе со старшиной, поднимались по скользкой глинистой дороге в деревню, стоявшую на взгорье. Надо было подыскать жилье для солдат и офицеров, помещение для штаба.
И вдруг позади раздался взрыв. Обернулись все разом, как по команде, и увидели, как посреди реки взлетает фонтаном вода и тут же, таким же фонтаном, – земля на берегу.
Все-таки прилетели…
Мы бросились к мосту. Не сразу. Какое-то мгновение стояли оцепенев и бессмысленно глядели, как рвутся немецкие бомбы, летят вверх брызги воды, комья земли, куски мостового покрытия. Но оцепенение длилось недолго, какие-то секунды. Мы побежали, скользя и падая на мокрой глине.
Когда мы добежали до реки, все было уже кончено. Бомбардировщики ушли, и только один самолет кружил над мостом, постреливая из пулеметов. Откуда-то, перепачканный в глине, появился санинструктор Пыжиков и, сунув мне пару перевязочных пакетов, исчез. И тут я увидел Сергея Воронина, огромного, добродушного мужика из-под Тотьмы, лежавшего возле полузатонувшего понтона. Левая рука Воронина, перебитая в плече, бессильно свисала, держась на тоненькой полоске материи от рукава. Я почувствовал свою полную беспомощность: перевязать такую рану я просто не мог. Крикнув Воронину: “Сейчас, погоди!” – бросился искать Пыжикова.
На мосту тем временем уже шла работа. Пострадал он несильно: в нескольких местах покорежило настил да кое-где пробитые понтоны осели на дно, река была неглубокой. Но кругом лежали раненые и убитые…
Я едва успел сказать Пыжикову про Воронина, как меня схватил старшина и потащил к повозке, стоявшей невдалеке.
– Помогай! – крикнул он и приподнял за плечи убитого сержанта. Ноги сержанта лежали в воде. Я вошел в воду и взялся за мокрые сапоги. Это был Андрей Кокарев…
Хилый, дрожащий мужичонка, хозяин повозки, стоял рядом, нервно поглаживая лошадиный круп, и с тревогой вглядывался в небо. Мы успели положить на повозку еще двоих убитых, как вдруг он пронзительно вскрикнул и бросился бежать.
– Ложись! – заорал старшина, и я, пробежав немного, упал.
Я лежал, зарыв лицо в пахнущие землей, полусгнившие прошлогодние листья, а у реки, в десятке метров, грохотали взрывы. Я подумал, что тем, кто на мосту, не спрятаться, не укрыться, самолеты летают совсем низко, и никакого прикрытия, кроме жалких счетверенных пулеметов, бессильных перед этими мощными самолетами, у нас нет. Впрочем, это не было связной мыслью, скорее вспышками мысли, страха, ощущения полной и абсолютной беспомощности.
Вдруг что-то тяжелое навалилось на мою спину, перекатилось через меня, снова навалилось и снова перекатилось. Я подумал – конец. Но тут же услышал ржание и понял, что лошадь понесла и по мне прокатилась повозка с убитыми. Я приподнял голову и увидел подпрыгивавший задник повозки, полувывалившееся из нее тело Кокарева, волочащиеся по земле, перепачканные кровью руки…
Бомбежка кончилась. Самолеты улетели. Я поднялся с земли, взглянул на старшину, отряхивавшего землю с шинели, и рассмеялся. Засмеялся и старшина. Показалось очень смешным то, как мы лежали, уткнувшись носом в прелые листья, а через нас неслась вскачь лошаденка и повозка с трупами.
А по мосту уже бегали те, кто остался в живых, что-то латали, исправляли, налаживали.
Шесть раз мы восстанавливали мост, и всякий раз, едва успевали восстановить – прилетали бомбардировщики и беспрепятственно скидывали на нас свои бомбы. И ни одного нашего самолета. Ни одного.
Через два дня пришел приказ двигаться к Залещикам. В сумерки, погрузив на последнюю исправную машину всех, кто остался в живых, и кран-балку – единственную целую деталь, оставшуюся от двух понтонных парков, мы отправились в Залещики, где располагался штаб бригады.
Утром, уже в Залещиках, меня вызвал к себе капитан Белянский, командир моей роты. Он сидел у окна в поповском доме и пил молоко прямо из глиняной кринки.
