Находясь под впечатлением от этой информации, я нашёл свободное место в баре и успокоился.
Симпатичные мне молодые люди обоих полов обтекали барную стойку и все стремились к сцене.
Писатели сбились за столом в дальнем углу и принялись праздновать удачно свершившийся фестиваль.
Неустановленное количество местных литераторов присоединилось к мероприятию; гремели звонкие рукопожатия и хлопки по плечам, звенела посуда.
Всё шло как надо.
Были опасения, что некоторые местные писатели из Владивостока, обиженные невниманием федерального центра, презрительно игнорируют заезжих варягов, писателей из Москвы, но обошлось: спустя четверть часа после начала вечера те и другие побратались, а спустя ещё четверть часа побратались повторно.
А тут и концерт стартовал.
Большеглазая девушка Галя протиснулась мимо меня и крикнула, что отдельная группа поклонников певца специально приехала за тысячу километров из города Биробиджана.
Несколько юношей в панковских чёрных фуфайках, все из первого ряда, вздели руки с телефонами, намереваясь отснять видео и выложить его в социальные сети, но Елизаров сразу же, в паузе между первой и второй песнями, попросил прекратить съёмку.
– Ребята, – воззвал Елизаров, – в сети есть тысячи моих видео. Мне приятнее видеть ваши лица, а не ваши телефоны.
Публика вняла, руки опустились; гитара Елизарова снова загремела. Большеглазая Галя пробралась ближе к сцене, раздвигая вспотевшую молодёжь, – у кого серьга в ухе, у кого волосы крашены в малиновый либо зелёный, у кого, наоборот, бритая башка, у кого татуировки, у кого борода заплетена в косы, у кого в двух руках четыре пива, у кого драные штаны; всякие собрались.
Быстро стало понятно, что люди приехали из Биробиджана не зря: Елизаров был в ударе. Энергия била из него ключом.
Один его матерный злодейский хит сменялся другим, столь же матерным и злодейским.
Публика зашлась в пароксизме наслаждения: в ударных моментах подхватывала хором и поднимала над головами зажжённые зажигалки.
Атмосфера уплотнялась от хита к хиту.
Из трёхсот человек примерно полсотни оказались настоящими преданными фанатами Елизарова, они встречали одобрительными возгласами каждый новый аккорд, взятый их кумиром.
Хмельные девчонки подпрыгивали и визжали.
Сомлевшие выбегали покурить на свежий воздух.
В зале было едва несколько человек старше сорока лет.
Пиво было свежее, Елизаров – неутомим.
Прочие писатели, столичные и местные, сбившись за столом в углу, опрокидывая кто вино, кто водку, понимали, что сегодня герой вечера – один, который на сцене, и радовались за него.
Мы, короче говоря, в тот вечер не опозорились, писатели из Москвы. Михаил Елизаров был наш хедлайнер. Выдал за всех нас, отжёг.
Первую половину концерта я просидел у барной стойки, иногда пробираясь ближе к сцене, делая две-три фотографии и отползая назад.
Все кругом были свои, кто из Биробиджана, кто из Магадана, кто из Находки.
Все были счастливы.
В записях, на экране – матерная ругань Елизарова всегда казалась мне чрезмерной, слишком грубой. На концерте та же самая матерная, бранная лексика звучала ударно, валила с ног.
Когда Елизаров пел «а начальник у меня – пидор» – триста человек счастливо и яростно подхватывали:
– Пидор!!!
И воздевали вверх руки.
– Остановите свингер-пати! – пел Елизаров, и триста глоток синхронно ревели:
– Свингер-пати!
Во второй половине концерта люди охмелели, хотя все вели себя сравнительно мирно; Елизаров, наоборот, только распелся.
Я увидел троих молодых людей, лет, может быть, 28-ми – их шатало от эйфории, они держались друг за друга, и покачивались все трое, и выглядели как трёхголовый Змей Горыныч; они знали наизусть все песни Елизарова, они аккомпанировали ему воздетыми кулаками. Они были не пьяны – но восхищены, душевно удовлетворены; их настроение передавалось рядом стоящим.
Всех шатало, все хохотали.
Это была, разумеется, обыкновенная шаманская практика, и Елизаров был большой артист, то есть – шаман; накричаться, проораться всласть матом (а хоть и не матом, неважно), – хорошо, полезно для человека, в клубе или вне клуба, под музыку или без неё.
Елизаров хладнокровно выдавал один лютый боевик за другим, у него оказался громадный репертуар из множества вещей самых разных жанров, от лобовых агиток до пронзительных баллад, более провокационных и менее провокационных, более грубых и менее грубых; разных.
Народ тащился. Писатели в углу опрокидывали одну за другой и были совершенно довольны.
Я взял себе третье пиво.
Какая-то дама бросилась на шею писателю Перелехову, когда он вышел из туалета, – но Перелехов одной рукой умело отстранил даму, а другой рукой столь же умело налил себе ещё пятьдесят.
– Мужчина должен питаться водкой, – сказал он нам. – Водкой и изюмом.
Все кивнули. Спорить было глупо и незачем. Перелехов хлопнул по плечу Боголюбова.
У Перелехова на пальце правой руки была заметна мозоль от спускового крючка автомата.
