«Своеобразный и глубокий художник, В. Солоухин пристально и напряженно всматривается в мир, замечая и отмечая в памяти все неповторимые подробности этого великого и многоликого мира.Высшее для себя счастье художник видит в том, чтобы сражаться под знаменем коммунизма, под знаменем света и добра. Он видит счастье в вечном предвкушении завтрашнего, в упоении новизной.»
Своеобразный и глубокий художник, В. Солоухин пристально и напряженно всматривается в мир, замечая и отмечая в памяти все неповторимые подробности этого великого и многоликого мира.
Высшее для себя счастье художник видит в том, чтобы сражаться под знаменем коммунизма, под знаменем света и добра. Он видит счастье в вечном предвкушении завтрашнего, в упоении новизной.
Мне навстречу попалась крестьянка,
Пожилая,
Вся в платках (даже сзади крест-накрест).
Пропуская ее по тропинке, я в сторону резко шагнул,
По колено увязнув в снегу.
— Здравствуйте! —
Поклонившись, мы друг другу сказали,
Хоть были совсем незнакомы.
— Здравствуйте! —
Что особого тем мы друг другу сказали?
Просто «здравствуйте», больше ведь мы ничего не сказали.
Отчего же на капельку солнца прибавилось в мире?
Отчего же на капельку счастья прибавилось в мире?
Отчего же на капельку радостней сделалась жизнь?
— Здравствуйте! — был ведь когда-то обычай такой,
Мы его в городах потеряли,
Потому что нельзя ж перекланяться всем,
Кто ходит по улице Горького,
В ГУМе толпится,
И даже кто вместе с тобой приходит в театр, на спектакль.
— Здравствуйте! —
Был ведь, был ведь прекрасный обычай у русских
Поклониться друг другу при встрече
(Хотя бы совсем незнакомы)
И «здравствуйте» тихо сказать.
«Здравствуйте!» — то есть будьте в хорошем здоровье,
Это — главное в жизни.
Я вам главного, лучшего в жизни желаю.
— Здравствуйте! Я вас встретил впервые,
Но я — человек, и вы человек —
Мы люди на этой земле. —
Поклонимся же друг другу при встрече
И тропинку друг другу уступим
(Если даже там снег,
Если даже там грязь по колено).
— Здравствуйте,
Как я рад,
Что могу вам это сказать!
Человек пешком идет по земле,
Вот сейчас он правую ногу
Переставит еще на полметра вперед.
А потом — еще на полметра вперед
Переставит левую ногу.
Метр — расстояние.
Километр — расстояние.
Шар земной — расстояние.
Человек пешком по земле идет,
Палкой стучит о дорогу.
Человек на коне — врывается ветер в грудь.
На гриве — ладонь.
Но не грива стиснута — воля.
Земля струится.
Земля стремится.
Про землю теперь забудь,
Только грива коня, только ветер в грудь,
Только скорость — чего же боле?!
Человек — за рулем, между ним и землей — бетон.
В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки.
Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон.
Воля — в комке. Прямизна — в руке.
В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки.
Видят глаза — стрелка дальше ста.
Видят глаза — поворота знак.
И летящий бетон, без конца и без края летящий.
Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал.
Хорошо, если б мир мелькать перестал.
Но мелькают деревни,
Леса мельтешат,
Виадуки,
Мосты,
Человек,
Забор,
Корова,
Барак
Всё чаще мелькают, всё чаще, всё чаще, всё чаще.
Человек — пилот. Человек, так сказать, — крылат.
Десять тысяч теперь над землей
(Над рекой, над сосной, над поляной лесной) — высота.
Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна.
Земля округла, земля туманна, земля пуста.
Нет земли — пустота!
Десять тысяч теперь над землей высота:
Ни тебе петуха,
Ни тебе на работу гудка,
Ни пенья,
Ни смеха,
Ни птичьего свиста не слышно.
А человек между тем идет пешком по земле.
Вот сейчас еще на полметра вперед
Переставит он правую ногу.
Он глядит, как травинка дождинку пьет.
Он глядит, как пчела цветоножку гнет.
Он глядит, как домой муравей ползет.
Он глядит, как кузнец подкову кует.
Он глядит, как машина пшеницу жнет.
Как ручей течет.
Как бревно над ручьем лежит.
Жавороночья песня над ним дрожит.
Человеку тепло. Он снимает кепку.
Он куда-то идет по зеленой и доброй земле.
Вот сейчас еще на полметра вперед
Переставит он левую ногу…
Метр — расстояние,
Километр — расстояние,
Шар земной — расстояние!
Человек пешком по земле идет,
Палкой стучит о дорогу.
По утрам, как и все, я читаю газеты.
В нетерпенье
По нескольку раз
Выхожу я за дверь и смотрю,
не пришли ли они.
В круглых дырочках ящика пусто,
темно, безгазетно.
(В семь часов выхожу,
В семь пятнадцать,
В семь тридцать… Черт возьми!
Ну и почта! Неужели нельзя
Так наладить все дело, чтоб были
газеты
Ровно в семь?!)
Слава богу, газеты пришли.
Каждый день по утрам тороплюсь я узнать,
Что случилось,
Что там слышно
Где-нибудь в Аргентине,
Где-нибудь на Урале,
Где-нибудь в Израиле,
Где-нибудь в Гватемале,
В Копенгагене, в Риме, в Каире, в Багдаде,
И в Женеве, и в Лондоне, и в Ленинграде,
И, конечно, в Париже,
И, конечно, на Кубе,
И, конечно, в Москве…
Все мне надо скорее узнать.
«Пресс-конференция Кеннеди…»,
«Совещанье в Женеве заходит в тупик…»,
«Глезос избран в парламент…»,
«Арестован Салан…»,
«Взрыв над островом Рождества…»,
«Гагарин поедет в Финляндию…»,
«Сталь сверх плана…»,
«Электростанция…»,
«Взрыв над островом Рождества…».
Чтобы встретить весну (и журчанье ручьев,
и земли обновленье),
Я уехал подальше, в деревню, в глухие леса.
И бродил по полям,
И рубил там дрова,
И стрелял из ружья (в сладострастную песнь глухаря),
И свистки вырезал,
И забрасывал снасть на налима,
