— Я знаю все, Казакова. Я беседовал с вашей мамой, прежде чем вызвал вас… Ваша мама героиня, Казакова.
— Спасибо! — воскликнула я от радости. — Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?
— Идите!
Словно на крыльях, помчалась я вверх по лестнице.
На втором этаже столкнулась с нашей ротой. Занятия окончились. Я подстроилась к Маринке и шепнула ей на ухо:
— Я все знаю. Не переживай. Тебя теперь наверняка пошлют в тыл.
Маринка благодарно улыбнулась. Но лицо так и осталось грустным. Конечно, нелегко это — расстроить отца, отправляющегося на фронт. Может быть, увидеться им никогда не придется. Теперь никто ничего не может знать заранее.
Новый, 1944 год…
Мы его встретили дома. То есть в части, куда нас отправили из разведшколы и куда мы прибыли 26 декабря. Это была действующая часть, покидали мы ее тогда, когда уходили на задание. Но с задания — опять сюда.
Стол — как в довоенное время. Готовили сами, пекли, жарили, варили, солили. У своих хозяек — мы жили в селе — одолжили посуду, вилки. Даже вино было — старшина принес. А мужчин не было, если не считать вестового нашего командира, раскудрявого и развеселого баяниста Ванюши. Под Ванюшин баян мы и танцевали, и пели, и грустили. Каждой было о ком вспомнить в новогоднюю ночь. Я вспоминала Танюшу, Нату, Платончика — как они без меня? Вспоминала Сережку — может быть, домой уже письмо от него пришло? Может быть, мама ждет мой новый адрес, чтобы переслать его?
Таня Захарова вдруг прислонилась к моему плечу щекой, всхлипнула, смахнула пальцем слезу.
— Папу жалко… Он нам на Новый год бо-о-льшущий пирог пек.
С Таней я подружилась в дороге. В школе ее мало знала, она из другой роты. Даже не знала, как ее фамилия. Только удивлялась — такая красивая девушка, похожая на цыганку, глаза чуть не на все лицо — жгучие, черные, блестящие. Кожа на лице смуглая и нежная. А в дороге мы с ней подружились, и она все рассказала. Она действительно цыганка. Отец у нее был шеф-поваром в «Метрополе», два брата — артисты балета. Сама Таня, как и я, не кончила школы.
Отец Тани погиб в ополчении под Москвой в 1942 году. Таня тяжело переживала утрату.
— Ты отомстишь за него, Танечка, — сказала я и обняла Таню за плечи. — Мы все отомстим за него. Только бы скорее на задание.
За музыкой мы не слышали, как подошел майор Киселев.
— Вы что носы повесили?
Он смотрел на нас сверху вниз прищуренными глазами. Он вовсе не щурился, просто у него были такие веки — большие, тяжелые, а взгляд, как у Сережки, со смешинкой. Поэтому, казалось, что майор все время щурится. Мы ему в первый же день прилепили кличку — Прищуренный, и уже только так называли между собой.
— Скоро на задание, товарищ майор? — спросила Таня.
Майор улыбнулся:
— Не совсем скоро, девушки. Не торопитесь поперед батьки в пекло.
Кажется, Катя Кулакова спросила:
— А что мы будем делать?
Прищуренные глаза майора смеялись.
— Что будете делать? — переспросил он. — Выйдете замуж и…
— Замуж! — ахнула Маринка. — Почему замуж?
Майор откровенно смеялся.
— Чтобы не засиделись в невестах. Состаритесь, кто вас возьмет?
Девушки рассмеялись — нам до старости еще лет сто прожить надо. Только Лена Денисенко осталась серьезной — видимо, за шуткой она чувствовала правду. А румяная Лена Сорокина спросила:
— И нашу Маленькую выдадим?
— Маленькой — самого большого жениха найдем, — пошутил майор. — Весь фронт перевернем — найдем.
Мы опять хохотали. Больше всех — веселый Ванюша-баянист. Он стал уговаривать майора, чтобы и ему невесту оставили. Неизвестно, когда война кончится, и он, Ванюша, тоже может состариться.
Шутка, как всякая шутка, забылась. Тем более, что уже на следующий день майор Киселев вызывал нас к себе, по одной, долго беседовал. Обо всем расспрашивал — о настроении, о родных, о близких. Предупреждал о том, как тяжела жизнь разведчика, и что мы можем в любой момент отказаться, если почувствуем неуверенность в себе. Никто не отказался — даже Маринка, вечно неуверенная в себе.
С этого дня в документации штаба исчезли наши фамилии. Взамен остались номера и клички. Я числилась сотрудником секретной службы под номером тридцать один, по кличке — Маленькая. Мы понимали — начинается главное, ради чего мы здесь. Вечером я, Таня и Маринка — мы жили в одной избе — спорили, строили предположения, как нас будут забрасывать в тыл.
Но тыл оказался далеко. Утром вошел к нам Прищуренный и с порога приказал:
— Собирайся, Таня, замуж пойдешь.
Она ничего не спросила, молча стала собираться. Майор разрешил проводить лишь со двора — место пребывания Тани отныне секрет, мы не должны ни искать ее, ни выспрашивать. Таня крепко обняла меня на прощание, мы расцеловались.
Трудно мне расставаться с Таней.
Мы стояли с Маринкой у ворот и думали — кто теперь на очереди.
— Ну, невесты, кто на очереди? — услышали мы с Маринкой веселый голос майора два дня спустя. — Здравствуйте!.. Кому замуж не терпится? Признавайтесь.
Прищуренные голубые глаза, смеясь, скользили с Маринки на меня, с меня на Маринку. А мы обе молчали, не понимая, шутит майор или серьезно говорит.
