И все стало ясно. Иллюзий больше быть не могло: личная жизнь все-таки погибла и вопрос только в способе похорон. Из дома пропало: шесть маек и столько же трусов, пять пар носков, в том числе одни шерстяные, итальянские туфли, выходной костюм, восемь рубашек, два джемпера, старые джинсы, в которых делался ремонт, французский одеколон польского производства, который я подарила на прошлый день рождения, детские фотографии со стола, охотничий нож, бритвенный прибор и три галстука.
Славненькие командировочки, понимающе подумала я. Миленькие такие служебные задания, для которых нужны прожженный ватник, резиновые сапоги до подмышек, австрийский костюм и новехонькие рубашки в изобилии. А как на такой работенке обойтись без французского одеколона? Не оставалось у меня сомнений в характере мужниных трудов, потому что в среднем ящике стола я нашла обрывки бумаги, исписанные родным почерком.
Обрывки я забрала на кухню и, соорудив себе пол-литровую чашку чая, предалась сосредоточенной дедукции. Всего у меня было тринадцать разнокалиберных кусков вот такого веселого содержания:
1. «се кончится и мы с тоб»
2. «о дети»
3. «ньги, деньги и только деньг»
4. «старая»
5. «вабра»
6. «кучился и жить так боль»
7. «ости меня и ж»
8. «тала мен»
9. «лую»
10. «илая»
11. «рать и притворять»
12. «нушка»
13. «е могу»
И дедукции-то никакой не нужно было! Обрывки скорбно выстроились в единственно возможном порядке, и через три минуты, оцепенев от оскорбления, я читала свою безальтернативную реконструкцию:
«ТатьяНУШКА, мИЛАЯ, — любовно токовал отец моих детей, — нЕ МОГУ больше вРАТЬ И ПРИТВОРЯТЬся. Скоро вСЕ КОНЧИТСЯ И МЫ С ТОБой соединимся навеки. Эта СТАРАЯ шВАБРА требует от меня деНЬГИ, ДЕНЬГИ И ТОЛЬКО ДЕНЬГи. Она совсем досТАЛА МЕНЯ. Я сосКУЧИЛСЯ И ЖИТЬ ТАК БОЛЬше не могу. Дети — единственное, что меня останавливало, но чтО ДЕТИ в сравнении с нашей великой любовью! ПрОСТИ МЕНЯ И Жди. ЛУЮ».
Реконструировать «лую» я не смогла. Я честно попыталась по-человечески понять человека, а он, оказывается, в это время Татьяну лует! Вот и почитайте мужьев после этого, вот и проникайтесь христианскими добродетелями… пока вы вот так сидите и мужьев почитаете, они вам полгорода передуют!
Насилу справившись с непреодолимым желанием срочно побежать, найти и открутить беззаконные луи у нарушителя обета любви и верности, я кровожадно сожгла в раковине вещественные доказательства измены.
— Мам, — прибежал Сашка, — у тебя опять что-то горит?
— Уже сгорело, ребенок. И даже перегорело.
— Ты знаешь, — сообщил он, оседлав табуретку, — я с тобой поговорить хотел. Что ты, в самом деле, одна крутишься! У папы сейчас проблемы…
— Со своими проблемами папа, судя по всему, сам справляется, — сдержанно ответила я.
— Да зря ты на него обижаешься! С кем не бывает… Ты, — посоветовал мне мой взрослый сын, — попробуй просто понять его…
Ох, еще один заступничек! Я же еще и понимать должна! А что, может, все-таки понять, да еще и свечку им подержать попроситься?
— Ладно, мы с отцом уж как-нибудь сами… У тебя-то что стряслось?
— Я, мам, хочу академку взять. Понимаешь, мам, мне работать надо. Знаешь, мам, как-то нечестно получается…
Вот так, подумала я. Теперь еще этот идиот великовозрастный в армию загремит. Вот оно, обещанное другое…
Я осторожно осведомилась:
— Это ты смерти моей хочешь?
— Ну, мам, — заныл наследник, — ну мужик я, в самом деле, или что? Думаешь, мне приятно у тебя каждый раз деньги выклянчивать?
— И что же ты делать собираешься?
— Да тут, в одном месте… — уклончиво ответил мужик. — Я, мам, уеду на два месяца.
— Куда это ты уедешь?
— Ой, представляешь, — в блаженной улыбке расплылся он, — так подфартило! Меня в Норвегию обещают взять, на нефтяные платформы! Тысяча долларов в месяц, представляешь?
Трижды ха-ха, милая Аннушка. А сын-то у тебя — дурак…
— Сашенька, — ласково спросила я, — скажи прямо: ты генетический кретин или это я тебя в детстве мало била?
— Ничего не мало, — ностальгически посуровел Саша. — Я завтра контракт подписываю, и потом, я же не один, я же с па…
Он осекся и выпучил глаза.
— С кем — «с па»? — насторожилась я.
— С па… С парочкой ребят надежных еду, — не столько объяснил, сколько, кажется, вывернулся он. — Все, мать, я решил!
Тайны, смутные тайны бродили по моему некогда ясному дому: деньги уводили ребенка на мифические платформы в холодную Норвегию; поздняя страсть мужа к левым луям ошеломляла и обессиливала. Как так можно жить, вы понимаете? Нет? Вот и я не понимала и понимать-то уже не могла, не хотела и не собиралась, а потому свистящим шепотом продиктовала:
— Паспорт твой мне в руки — раз. Институт бросишь — повешусь и по ночам являться стану — два. Завтра с утра с Колей на дачу рамы мне привезти — три.
— Как на дачу? — ужаснулся вдруг Сашка. — Рамы… — ошарашенно протянул он, тряхнул головой и затараторил: — Ладно, мамочка, я больше не буду! Не беспокойся, я все привезу, не самой же тебе таскать. Да ты и не поднимешь, ты лучше дома отдохни.
Лопни мои глаза, не поняла я его!
Чего он испугался?
