— Я много раз прочел Библию от корки до корки. Пожалуйста, послушай. Там совершенно ясно говорится, что поклоняться изображениям нельзя, это оскорбляет Господа.
— Не может быть!
— И еще в Библии написано, что Бог един, а церковь утверждает, будто их три.
— Так учит Евангелие. В Евангелии каждое слово — правда.
— Нет в Евангелии ничего подобного! Да и не соблюдают они евангельских заповедей!
Исабель вырвалась и, цепляясь юбкой за кусты, бросилась к усадьбе. Я быстро нагнал ее и продолжал, задыхаясь:
— Разве кроткие наследуют землю? Разве утешаются здесь плачущие? Разве насыщаются алчущие и жаждущие правды? Разве милостивых милуют? Или пребывают в блаженстве миротворцы и изгнанные за правду, как наш отец? Да церковники самого Христа давно забыли! — Я воздел руки к небу. — Ведь Иисус сказал: «Не думайте, что Я пришел отменить Закон или Пророков. Не отменить Я пришел, а исполнить». А они говорят, будто Закон мертв.
Исабель внезапно остановилась. Ее лицо, распухшее от слез, налилось гневом.
— С пути меня сбить стараешься… — Она тяжело дышала. — Тебя бес попутал. Я ничего, слышишь, ничего не хочу знать о мертвом законе Моисея.
— Ты имеешь в виду Закон Господа? По-твоему, он тоже мертв?
— Я верую в Закон Иисуса Христа!
— Или в то, что они называют законом Христа? И его именем пытают, заставляют предавать друзей, сжигают заживо? Ты что, не понимаешь, что инквизиторы хуже язычников?
Сестра снова бросилась прочь. Я не отставал, продолжал рассказывать, цитировал Писание, сравнивал пророчества с реальностью. Слова сыпались на несчастную, как удары хлыста. А она захлебывалась слезами, отмахивалась, спотыкалась, втягивала голову в плечи. И все бежала, бежала, точно испуганный ребенок, застигнутый градом, пока не укрылась в своей комнате.
Я постоял на пороге, сердце бешено колотилось. Послушал, как рыдает сестра. Хотел дождаться, когда она успокоится, и постучать, но передумал и вышел в сад: пусть выплачется. И зачем было так надсаживаться! Исабель — натура трепетная, боязливая, свято верящая всему, что ей вбили в голову. Годы монастырского воспитания не просто стерли из ее души любовь к отцу, но превратили эту любовь в ненависть. Мои страстные речи не попали в цель. Следовало действовать тоньше, терпеливее, дать ей время привыкнуть, а не вываливать все разом.
Я мрачно брел по тропинке. На землю опустилась ночь, звездный свет разбудил мириады светлячков, они зазывно мигали в темноте. Вдруг, как в детстве, подумалось: а что, если это тайные письмена? Я изловчился и поймал живую звездочку, залюбовался на тихий свет, сочившийся меж пальцев, почувствовал, как крошечные лапки отчаянно щекочут ладонь. И отпустил: пусть возвращается в родную стихию, в свою многотысячную семью. Что за дело козявке до наших терзаний!
На следующий день Исабель старательно избегала меня, даже не поздоровалась. Ее лицо осунулось и пожелтело. Днем под дверью моей комнаты обнаружилась короткая записка: «Я хочу вернуться в Сантьяго».
Я глубоко заблуждался, полагая, что в душе Исабель всколыхнутся какие-то дремлющие чувства. Между нами выросла стена, и не было на свете слов, способных ее пробить. Внезапные откровения сокрушили сестру, напугали до полусмерти. Она так и не оправилась от удара, перенесенного в юности; все несчастья, павшие на нашу семью, считала карой за грехи отца и не желала быть наказанной снова. Иудействующий состоит в сговоре с сатаной, поэтому устами моими глаголило само зло, а душа находилась в плену темных сил. Ужасно! С того вечера она смотрела меня как на чужого, перестала разговаривать, а встретившись глазами, испуганно отводила взгляд.
Мы вернулись в Сантьяго. На следующий день на полу своей спальни я увидел письмо. Поднял его, узнал аккуратный почерк и воспрянул духом: неужели Исабель начала прозревать и готова вернуться к разговору? Я схватил стул, сел и принялся читать. Увы, надежды не оправдались. Сестра молила меня одуматься, ради всего святого избавиться от заблуждений, помрачивших мой разум, и навсегда забыть опасные бредни.
