Вниманию читателей предлагается житие замечательного оптинского подвижника преподобного Антония (Путилова) — насельника Оптиной пустыни первой половины XIX века. Агиограф сумел передать удивительные черты характера игумена Антония, главной из которых является особенное смирение, а смирение — это единственный способ получить, или, как говорят, стяжать, Божественную благодать — основное условие нашего спасения для вечной жизни. Преподобный своим милосердием, верой, надеждой и любовию напоминает нам о Божественном милосердии, вере, надежде и любви.В основу издания положена книга: Климент (Зедергольм), иеромонах. Жизнеописание настоятеля Малоярославецкого Николаевского монастыря игумена Антония. — М.: Изд. Козельской Введенской Оптиной пустыни, 1870. Материалы уточнены и дополнены по рукописям, хранящимся в Российской государственной библиотеке.
«Лицемерие — хуже неверия», — говаривал в свое время великий оптинский старец преподобный Амвросий. И действительно, в неверии есть своя, пусть и ограниченная, но все же правда, своя прямота и открытость. Эта правда бывает отчаянной, бывает ожесточенной, косной или неудержимой в своей гордыне, но вполне понятной, узнаваемой — ее можно почувствовать, так сказать, прочесть в человеке.
Лицемерие же — душевная проказа не всякому глазу приметная. Лицемерие, не выражая открытого неприятия веры, не ищет и подлинно глубокого в ней, довольствуется личиной благочестия, маской служения добру и может привести к катастрофическим последствиям — окончательно отравить и погубить душу как своего теплохладного носителя, так и тех, кто оказался наивно очарован таким актерством.
Иноки золотого века Оптины хорошо знали цену и подлинному благочестию, и тому, с какой твердостью должно блюсти себя от соблазна усвоить дух благочестия притворного. За полушутливыми афоризмами старца Амвросия стояла тысячелетняя мудрость Церкви. Преподобный Антоний (Путилов), родной брат знаменитого оптинского настоятеля преподобного Моисея, являл собой образец той нелицемерной, почти детской простоты, в сокровенных глубинах которой таились настоящие богатства духовной опытности.
Не многие из современников преподобного могли оценить по достоинству эту простоту. И действительно, чтобы разгадать тайну такой человеческой личности, надо, по слову преподобного Иоанна Кассиана Римлянина, иметь с нею «сходство добродетелей», любить смирение с такою же благоговейной силой. А это подвиг, и немалый.
Однако и для людей внешних, а подчас и совершенных ненавистников веры, Господь открывал душевную красоту своих избранников. Так, Константин Леонтьев, известный русский публицист, религиозный мыслитель и дипломат писал о преподобном Антонии: «Это был такой добрый, такой “любовный”, кроткий человек, что покорял своим обращением самых строптивых людей. Я знал коротко одного петербургского литератора, человека по характеру гордого, закоснелого атеиста, ненавистника религии и Церкви, который, уважая и любя отца Антония лично, только у него одного изо всех встречавшихся ему духовных лиц целовал с любовью и почтением руку. И делал он это сознательно, говоря, что этот Антоний “единственный поп, которого он чтит и любит”». Эта запись, возможно, имеет отношение к периоду, когда преподобный с 1839 по 1853 годы настоятельствовал в Малоярославецком Никольском монастыре, — времени достаточно тяжелых испытаний для болезненного старца — любителя безмолвия. Преподобный Антоний не ощущал в себе ни малейшего призвания к настоятельству и тяготился этим, подчиняясь лишь воле правящего архиерея; по долгу положения, хлопоча о монастырских делах, он обязан был появляться в свете, стал известен тогда и, опять же невольно, приобрел себе многих почитателей. Господь по прошествии этих тринадцати мучительных лет настоятельства благоволил возвращению старца в Оптину, но Малоярославцу мы обязаны тем, что узнали преподобного Антония не только как смиренного послушника своего родного брата. Можно догадаться, как чувствовал себя преподобный в монастыре уездного города, братство которого, как лоскутное одеяло, было «скроено» из нескольких вакансий других, упраздненных обителей — такой состав сулил долгие, кропотливые труды по установлению дисциплины и мира внутреннего. Но перед глазами тогдашних малоярославецких богомольцев было и другое — был удивительный, редкий подвижник, пустынник, несколько лет подвизавшийся в уединении, наконец, скитоначальник Оптины. Люди потянулись к доброму и кроткому игумену, обладавшему подлинным духовным опытом, стали просить его поддержки, искать его совета.
Время сохранило для нас переписку старца. Редкая преданность Божьей воле — вот духовный аромат его бесхитростных, самобытных назиданий. Аромат чистой, нелицемерной души.
Современные насельники Оптиной пустыни, исследуя историю родного монастыря, справедливо отмечают, что Оптина остается «наиболее жаркой свечой», возжженной русскими людьми, и свет этой свечи имеет для нас, шагнувших в XXI век, значение неоценимое. Отчасти еще и потому, что разговор о вере и неверии, о благочестии и лицемерии не закончен и, напротив, приобретает сегодня новые оттенки. У кого еще, как ни у великих носителей монашеских традиций, искать нам ответы на наши душевные недоумения?
Но Оптина дала Русской Церкви не только примеры классического подвижничества — она подарила нам и образцы замечательной агиографии. Ее ревностным воспитанникам, таким как архимандрит Леонид (Кавелин), архимандрит Агапит (Беловидов), иеромонах Климент (Зедергольм), архиепископ Иувеналий (Половцев), монах Порфирий (Григоров), мы обязаны тем, что можем держать сегодня в руках действительно бесценные книги — с любовью, с научным тщанием собранные житийные материалы о старцах, их переписку.