И я говорю: «враг божий! а то вещи обличают». И она смеется. Так мне горько стало, – согрешает, да еще не кается! Свел их в приказ воеводы. Те к тому делу милостивы, – смехом делают: мужика, постегав маленько, и отпустил, а ея мне ж под начал и отдал, смеючись. Прислал. Я под пол ея спрятал. Дни с три во тьме сидела на холоду, – заревела: «государь-батюшко, Петрович! Согрешила пред богом и пред тобою! Виновата, – не буду так впредь делать! Прости меня, грешную!» Кричит ночью в правило, – мешает говорить. Я-су, перестал правило говорить, велел ея вынять и говорю ей: «хочешь ли вина и пива?»* И она дрожит и говорит: «нет, государь, не до вина стало! Дай, пожалуй, кусочик хлебца». И я ей говорю: «разумей, чадо, – похотение-то блудное пища и питие рождает в человеке, и ума недостаток, и к богу презорство и бесстрашие: наедшися и напився пьяна, скачешь, яко юница, быков желаешь и, яко кошка, котов ищешь, смерть забывше». Потом дал ей чотки в руки, велел класть пред богом поклоны. Кланялася, кланялася, да и упала. Я пономарю шелепом приказал. Где-петь детца? Черт плотной на шею навязался! И плачю пред богом, а мучю. Помню, в правилех пишет: «прелюбодей и на Пасху без милости мучится». Началя много, да и отпустил. Она и паки за тот же промысл, сосуд сатанин.
Да слышит глаголы сын мой духовный – Фетька отщепенец, от никониян рукоположу женец, зря на животворящий крест господень; да буди распятый на кресте сем судия между мною и тобою, днесь и в день века. Живешь развращенно и нелепо мудрствуешь о образе святыя троицы*. Рекох ти и паки реку: веруй и исповеждь по писанию, якоже святыя книги научают, а не по своему обольщенному смыслу. Ей, бога тебе свидетеля поставляю и святый крест господень!
Блудишь, сице пиша и глаголя о святей троице: понеже-де божественное несозданное существо святыя троицы несекомо есть и не расстоящо, лицем же до друг друга и отнюдь не раздельно. Аз ти глаголю: возбесился еси, человече, святая сливаешь, раздельную лицы глаголеши нераздельну. Впал еси в бреге стремнины; украдше свои очи, помрачил свою душу; истинны в писании не разумеете, глаголешь образ един святыя троицы сличен; и исповедуешь, пиша в своих подметных тетратках, с клятвою и ротою глаголя, яко сын во отце, тако же и дух святый внутрь отца – имут един образ, нераздельными лицы. И приводишь в приводе душу человечю, толкуя суматоху, глаголя: якож-де душа трисоставна – ум, слово, дух – имать един образ, також-де и бог: сын и дух святый во отце соединенно и совокупно, а не слитно и нераздельно всяко.
…Подобно Федьке бешенному бывал у меня в Сибири бешенный, Феодором же звали*, – тезоименит тебе, а другой на Лопатищах Васильем звали: на чепи сидя, у…ся, говно то свое ухватя, в рот пехает себе же, а сам говорит: царь, царь, царенки, царенки. И едино лице и два лица знаменит; понеже дьяволи так учат. Как я, мазав маслом святым, да потом шелепом свитым: твори молитву Исусову, бешенный страдник! Да бывало Христовою милостию и оцеломудрствуется недели в две, а в три и исправится. А с тобою уж десять лет мучюся, а не могу от тебя бесов тех отогнать: за моя некоторыя грехи суровы велиары в тебя вошли. Да легче беса от бешеннаго изгнать, нежели от еретика.
…Федор, веть ты дурак! как тово не смыслишь! В писании лежит о зачатии Христове писано сице: «слухом бо вниде и неизреченно изыде». И ты, не зная силы глаголу, блекочешь, страдник: «ухом-де девыя бог слово во чрево ея вниде и боком изыде». Тако ты рече, Федор! Лазарь и бранил тебя за сие, а я уж на тебя и плюнул.
Как о сем не знаешь? Слухом бо вниде, сиречь, со гласом архангеловым зачатся бог слово в девей; не разверз двери девства в воплощении, а дверьми ея вселися во утробу, а не ухом.
…Кто изрещи может сие необычное дело? От века несть слыхано, николи же, нигде же. Аще и по благовещению радишася Сиф, Енох, Исаак, Иван Предтеча и Сампсон, и владычица наша, свет царица небесная*, но отцы ложесна прежде детища разверзаху, и потом рождашеся младенец, врата разбивше. Здесь же, во Христе, не тако. Бог идеже хощет, побеждается естества чин: без болезни вниде, без болезни и изыде. И млеко дояше, дева питаше питающаго всю тварь. И сие не по естеству бе, но выше естества неизреченно. Не бывает у дев млеко, дондеже с мужем во чреве не зачнет.
У пречистыя матери господни и у девы млеко бысть. Егда родила бога-человека* без болезни, на руках ея возлегша, сосал титечки свет наш. Потом и хлебец стал есть, и мед, и мясца, и рыбку, да и все ел за спасение наше. И винцо пияше, да не как веть мы – объядением и пиянством, – нет, но благоискусно дая потребная плоти. Больше же в посте пребывая.
