Для него Виктор Гюго, Оноре де Бальзак, Жорж Санд, Альфред Мюссе были его близкими друзьями. Он издавал их труды, он спорил с ними, пил вино, обсуждал новости. Он никак не мог согласиться с оценками Жюля Верна. Они его возмущали. Что за нелепые неологизмы?! — негодовал Этцель. — «Торчат, как шлагбаумы, походят на словечки Фурье».
Что за диалоги?! — «Неестественно длинные, они везде кажутся нарочитыми. Может, мой друг, такой прием прошел бы у Дюма, но у Вас это не получается».
А стиль? — «Журналистика самого низкого пошиба».
А герои? — «Этот Мишель Дюфренуа с его стихами — просто глупый индюк».
А обзор литературы XIX века? — «Я нахожу его злым, наивным и необдуманным».
Главный герой — глуп, тетка героя — пародийно практична, дядя — вызывающе алчен.
«Не роман, а водевиль для провинциальной сцены!»
Сравнение с водевилем добило Жюля Верна. Ведь он писал о другом.
Он вкладывал в роман всю душу. Роман должен был стать истинным откровением.
«Мишель поднимался выше и выше, пока за кипарисами неожиданно не открылся Париж. Вдали — Мон-Валерьен, направо — Монмартр, все еще ожидавший своего Парфенона, который афиняне обязательно воздвигли бы на этом акрополе, налево — Пантеон, собор Парижской Богоматери, Святая Часовня, Инвалиды, а еще дальше — маяк Гренельского порта, вздымавший свой острый шпиль на высоту пятисот футов. Широко громоздились сотни тысяч домов, торчали окутанные дымом трубы десяти тысяч заводов. А прямо под ногами раскинулось нижнее кладбище. Сверху скопления могил выглядели небольшими городами со своими улицами, площадями, домами, вывесками, церквями и соборами — последними пристанищами самых тщеславных. И над ними высоко раскачивались несущие громоотводы, воздушные шары, лишавшие молнию любого шанса поразить беззащитные дома. Мишель ощутил страстное желание обрезать канаты, удерживавшие линию воздушных шаров, и открыть город все сметающему на пути огненному потопу.
— О Париж! — вскричал он, полный гнева и отчаяния.
— О Люси, — прошептал он, теряя сознание и падая в снег».
На долгие десятилетия «Париж в XX веке» лег в стол писателя.
Роман будто специально дождался
Конечно, Жюль Верн не собирался спорить с Этцелем. Он прекрасно понимал, чем может кончиться такая ссора. Он был ошеломлен реакцией издателя на рукопись. А вдруг он расторгнет договор? Что тогда? Вернуться в биржевую контору Эггли? Поступить в какой-нибудь театр администратором? Снова писать бесконечные, ничего не дающие водевили?
Нет, нет и нет! Он слишком долго искал человека, который мог привести его к успеху. В письме, помеченном «в субботу, вечером», Жюль Верн смиренно, хотя и несколько искусственно, даже «радуется» отповеди Этцеля: «Черт возьми, мой дорогой Учитель, Ваше письмо было мне необходимо, оно вовремя подхлестнуло мне кровь! Согласен, тысячу раз согласен, что я — тварь, нахваливающая саму себя устами собственных персонажей…»
А сам садится за второй том «Капитана Гаттераса».
С 1815 года, как только отгремели последние залпы боевых кораблей, английское Адмиралтейство одну за другой организовывало самые сложные экспедиции в северные районы мира. Это позволяло тысячам опытных моряков не терять работу, их руки и головы были заняты, а военные корабли оставались в рабочем состоянии, не гнили, брошенные у пирсов.
В картотеке Жюля Верна скапливались поразительные факты.
В поисках морского пути из Атлантики в Тихий океан мимо северных берегов Американского континента английский лейтенант Уильям Парри, судно которого затерло мощными льдами, нашел силы и мужество отнестись к суровой зимовке не как к трагической ситуации, не как к чему-то стопроцентно фатальному, но, напротив, — как к чему-то ожидаемому, предсказуемому. Матросы и офицеры не пали духом. Под вой пурги они сочиняли веселые сцены и разыгрывали их в тесной кают-компании. Они даже выпускали рукописную «Газету» («The North gazette and Winter Chronicle»), материалы которой оказались настолько захватывающими, что, по возвращении экипажа в Англию, вышли в свет отдельным изданием…
Как уже говорилось, Этцель огромные надежды возлагал на «Журнал воспитания и развлечения», первые номера которого уже готовились. «Научные» романы Жюля Верна непременно должны были проходить через журнал, Этцель нуждался в таких романах. Читатель (грамотный обыватель), считал он, быстро привыкнет к новому писателю. Только Жюль Верн может сейчас рассказать им что-то новое о стремительно расширяющемся мире. Тем более что Жюль Верн давно и внимательно следил за всеми арктическими экспедициями.
