Мне кажется, я не видела ничего более восхитительного, чем эти серали, а поскольку помещения с мальчиками и помещения с девочками как две капли воды походили друг на друга, я ограничусь описанием только одного из них.
Каждый из сералей, расположенных в противоположных концах здания, состоял из четырех комнат, соседствующих со спальнями персонала и камерами для пыток; большие комнаты предназначались для тех, кто предпочитал развлекаться в обществе, а отдельные камеры – для любителей уединенных утех; в спальнях размещались обитатели сераля. Обстановка была выдержана в безупречном вкусе, особой элегантностью отличались камеры, напоминавшие уютные домашние церкви, посвященные распутству, где имелись все необходимые орудия и инструменты, чтобы вдохновлять идолопоклонников. За порядком надзирали четыре дуэньи, они забирали у посетителей билеты, интересовались их желаниями и подбирали нужный персонал; кроме них к нашим услугам всегда были хирург, акушерка, два кнутобоя, палач и тюремщик, все они отличались меланхолическим выражением лица.
– Если ты думаешь, – заметила мне Клервиль, – что эти служители наняты случайным образом из соответствующей среды, ты ошибаешься: они – такие же либертены, как и мы, только не столь богатые, они не имеют возможности заплатить вступительный взнос и исполняют свои функции без жалованья, ради собственного удовольствия. Некоторые получают стипендии, другие довольствуются тем, что им предоставляют кое-какие привилегии.
Во время службы все эти люди были одеты в устрашающие костюмы: тюремщик был перепоясан ремнями, на которых болтались связки тяжелых ключей, кнутобой, носил на себе целый арсенал хлыстов и многохвостых плеток, а на боку палача, смуглого мрачного субъекта с закатанными рукавами и страшными усами, висели сабля и стилет. Увидев Клервиль, палач поднялся со своего стула и приветствовал мою подругу почтительным поцелуем.
– Я вам понадоблюсь сегодня, досточтимая содомитка?
– Я привела новенькую, – ответила она. – Проследи, чтобы она получила не меньше удовольствия, чем я.
Извращенец поцеловал меня с той же почтительностью и заверил, что он всегда к моим услугам. Я тепло поблагодарила его, и мы пошли осматривать сераль.
Каждая из четырех главных комнат предназначалась для определенной категории страстей. В первой можно было предаваться самым простым, скажем, мастурбации и совокуплению в разных формах. Вторая представляла собой арену для телесных наказаний и прочих жестоких утех. Третья служила для более утонченных жестокостей, четвертая – для убийств. Но поскольку любой обитатель мог заслужить заточение, порку или даже смерть, были предусмотрены должности тюремщиков, кнутобоев и палачей. Члены Братства обоего пола допускались в оба сераля: * мужской и женский. Когда мы вошли, многие обитатели были свободны и ожидали мучителей в своих комнатах. Клервиль открыла несколько дверей и показала мне по-настоящему очаровательные экземпляры; они были одеты в газовые платьица, волосы их были украшены цветами, л все приветствовали нас, склонившись в глубоком реверансе. Я без промедления набросилась на одно прелестное создание лет шестнадцати и уже занялась её грудью и влагалищем, как вдруг Клервиль выговорила мне за чересчур деликатное обращение с девочкой.
– Что ты церемонишься с этой шлюхой? – недовольно сказала она. – Она не заслуживает даже такой чести, что ты к ней прикасаешься. Приказывай, и она будет повиноваться.
Я сразу переменила тон и тут же почувствовала слепое повиновение. Мы прошли в другие комнаты и всюду встречали одно и то же: очарование, красоту и слепое подчинение.
– Знаете, – сказала я своей подруге, – мне кажется, мы должны оставить о себе память.
Эта мысль пришла мне в тот момент, когда мы находились в комнате, где тринадцатилетняя девочка, прекрасная, как сама Любовь, в продолжение четверти часа своим трепетным язычком старательно обрабатывала мне вагину и анус. Её я и выбрала в жертву; мы позвали кнутобоя, дуэнья отвела девочку в специальную комнату для пыток, где её крепко привязали, и кнутобой со знанием дела принялся истязать изящное тело, а мы с Клервиль ласкали друг друга и любовались, как с него ручьями стекала кровь. Скоро моя подруга заметила, что орган нашего помощника достаточно отвердел, вставила его в свой раскрывшийся бутон и велела мне пороть самого кнутобоя до крови; он возбуждался все сильнее с каждым моим ударом, потом оставил Клервиль, чтобы овладеть мною. После короткого отдыха мы вновь, теперь все вместе, продолжили экзекуцию и превратили всю заднюю часть нашей потерявшей сознание жертвы в нечто невероятное, так что на следующий же день её отправили в госпиталь. Затем мы перешли в мужской сераль.
– А что ты здесь собираешься делать? – поинтересовалась моя подруга.
– Буду развлекаться до изнеможения. – отвечала я, – Больше всего мне нравится сжимать в руке мужской орган и сдаивать сперму, собирать её в ладонь… Особенно люблю смотреть, как она вырывается из крохотного отверстия, люблю ощущать её на своем теле, купаться в ней…
