– Ты придешь на обед?
– Нет, – ответил я. – Мне нужно срочно сдать материал. Газета ведь не выйдет с белым пустым квадратом, – уже раздраженно закончил я и положил трубку, удивляясь тому, что могу думать о статье и газете, об этих очень будничных вещах, как будто ничего не изменилось, как будто мир, мой мир, не треснул пополам.
«А собственно, чему тут удивляться? Все мы уже с рождения рабы, а не свободные люди, каковыми себя мним. Рабы работы, потому что без подачки, именуемой зарплатой, нам не прожить. Рабы системы, обстоятельств, судьбы, в конце концов. И мысли у нас поэтому мелкие, рабские. Нам нравится стоять на четвереньках, да при этом еще и хрюкать от удовольствия».
Вместо каких-то других, предполагаемых и ожидаемых в данном случае чувств из меня перло самое что ни на есть черное раздражение. И самое противное, что я никак не мог разреветься, не мог слезами, которые твердым комом застряли у меня в горле, высвободить душу, хотя никто не мешал мне этого сделать, ведь я в кабинете был совершенно один.
А может быть, я просто разучился это делать, ведь последний раз я плакал так давно, наверное, лет двадцать назад.
Находясь в подобном состоянии какого-то легкого оцепенения, не совсем понимая смысл сказанных фраз, звонивших иногда в мой кабинет, по причине его запертости, коллег я отвечал им тем не менее весьма спокойно, но как-то механически. Более того, я все-таки умудрился написать добротный материал. В котором последняя, 151-я, строка звучала так: «Вся эта жизнь мне до смерти осточертела! Я устал…»
Впрочем, эта последняя строка, во-первых, никак не была связана с общим тоном статьи, а, во-вторых она была лишняя для требуемого объема, и я ее безболезненно вычеркнул. Да и в противном случае она бы испортила весь оптимистический тон интервью.
Эта невидимая грань перехода из Нечто в Ничто с детских лет, когда я стал задумываться над этим, сначала пугала, а потом поражала меня своей необъяснимою тайной и простотой. Что-то было, и вдруг этого чего-то нет и никогда больше не будет. Осмыслить это до конца невероятно трудно. Да и невозможно, пожалуй. Вот и Кристину представить мертвой, неподвижной было почти нереально. Это казалось такой же нелепостью, как, например, беременная смерть – этот жутковатый персонаж иных венецианских карнавалов…
Кристина всегда и во всем любила первенствовать. Даже в мелочах. И вот теперь первая из нас – ее друзей, «упорхнула» в неведомое запределье, в которое никто никогда не торопился, но в котором каждый, тем не менее, рано или поздно непременно окажется. И тут уже возникает чисто философский вопрос: когда лучше – раньше или позже…
Наверное, самое идеальное – уйти вовремя. Но ведь для каждого это время ухода свое. И порою мне даже кажется, что время и смерть – это всего лишь синонимы одного и того же процесса. Только проистекающего, правда, с разной скоростью.
И никому еще, увы, не удавалось победить ни время, ни смерть.
В эти первые дни без Кристины я словно вдруг мгновенно отупел, не понимая порою простых вещей, предназначения иных предметов. Отчетливо сохранилось в памяти лишь то, что мне все время хотелось спать и я с трудом заставлял себя заниматься обыденными делами, с трудом пересиливая это сонливое состояние, когда никого и ничего не хочется ни видеть, ни слышать. А желается только неподвижно лежать с пустой головой, в одиночестве, не думая ни о чем.
Такое случалось у меня порой и прежде (правда, не в таком безнадежном виде), когда весь мой жизненный процесс со временем стал как бы делиться на два абсолютно противоположных состояния: «Пишется» – «Не пишется». Состояние «пишется» было прекрасным, и я в такие дни был подвижен, весел, остроумен… Состояние «не пишется» было отвратительным. В такие периоды, а это иногда бывали дни и даже месяцы, я был вял, сомнамбуличен и отвратителен сам себе. Хотя с окружающими был ровен и вроде бы обычен. Ибо весь процесс происходил не снаружи, а внутри меня, с постоянной точущей мыслью о том, что я не делаю чего-то главного в жизни, бездарно теряя время.
Сейчас же у меня было такое ощущение, что я это что-то главное просто потерял.
Я даже, честно говоря, и не предполагал, что Кристина могла занимать такое огромное место в моей жизни, и понял это, лишь когда ее не стало, обнаружив вдруг в своей душе огромную, словно выжженную изнутри пустоту, подобную Аравийской пустыне. Однако не обладающую ее горячим дыханием, а напротив, холодную, как тысячелетний горный ледник. Будто эдакий вселенский сквознячок прошелестел внезапно со своей убийственной силой в душе моей. И самое главное, что этот зияющий провал внутри меня уже никогда и ничем не удастся заделать. Слишком уж большой отрезок жизни связывал нас. А жить сначала, еще раз, ведь не случится. Это так же нереально, как вылечиться от смерти…
