«Мой самый главный человек, взгляни со мной на этот снег… Он чист, как то, о чем молчу, о чем сказать хочу…» – пела Майя Кристалинская, теперь уже в квартире, находящейся под Бетиной, на первом этаже.
У этой квартиры было трапециевидное, выступающее в улицу, окно-эркер, задником которого как бы служила штора.
– За Старый год! – заорал Серега Сысоев. А я, услышав его слова, докатившиеся до меня, как снежки, по плотному холодному воздуху, из приоткрытой форточки, даже как будто увидел «петушок» его темных волос, радостно подрагивающих в такт порывистым движениям.
«Вот и этот год старик…» – подумал я.
Тяжелая, наглухо задернутая зеленоватая штора в квартире на первом этаже отделяла от комнаты маленький уютный уголок застекленного с трех сторон пространства, со множеством кактусов и прочей зелени, стоящей на одном краю широченного белого подоконника.
Я встал. Отряхнул пальто. Расправил воротник. Взглянул на часы.
Было пять минут двенадцатого.
Несмотря на бодрящий холодный воздух, ноги в полуботинках, или «корочках», как мы их тогда называли, почти не мерзли, и под пальто было приятное тепло, как в норке.
– Сколько времени, браток! – услышал я веселый энергичный голос.
– Пять минут полночи, – ответил я и обернулся, чтобы разглядеть обладателя этого энергичного голоса, убедившись, что он имеет кроме оного не менее энергичные движения и яркую, как солнечный зайчик, улыбку.
– Значит, успеваю, – сказал морской офицер и предложил мне сигарету.
– Спасибо, не курю, – вяло ответил я этому веселому лейтенанту и позавидовал ладно сидящей на нем черной морской шинели, белому шарфику, черной фуражке с красивой кокардой и светлыми серебрящимися погонами, еще больше подчеркивающими ширину его плеч.
– Подержи, браток, не в службу, а в дружбу, – попросил он, передавая мне большую коробку с тортом, а сам, стянув со своей руки туго облегающую кожаную перчатку, расстегнул весьма вместительный портфель и стал что-то искать в его внутреннем кармашке.
В портфеле я успел разглядеть бутылку шампанского, ананас, который я до этого видел только на картинках, и… яркие рубиновые розы в прозрачном целлофане.
Он извлек из портфеля распечатанный конверт, взглянул на него и спросил: «Это улица Фестивальная?»
– Да.
– А дом не девятнадцатый?
– Девятнадцатый. И квартира шестьдесят пятая здесь, – уже все понимая, ответил я, указывая на Бетин подъезд.
– А ты откуда знаешь, что мне в шестьдесят пятую? – хитровато улыбнувшись, спросил он.
– Интуиция, – ответил я. – Да и городок у нас совсем ма-аа-ленький. Все всё про всех знают, – каким-то пустым, бесцветным, замороженным голосом едва выговорил я.
Он достал из яркой красивой пачки сигарету, щелкнул зажигалкой с откидывающейся крышкой, глубоко затянулся, все это время с любопытством разглядывая меня, как бы оценивая, сколько за меня можно взять или дать. (А может быть, просто не решаясь сразу войти в подъезд?)
Видимо, моя «цена» показалась ему не слишком высокой, и он, вздернув головой, отгоняя то ли сигаретный дым, то ли какие-то свои неспокойные мысли, спросил: «А ты чего такой кислый?» – он уже глядел вверх, на разноцветные яркие окна дома, а не на меня.
– С девчонкой своей, что ли, поссорился?
Я ничего не ответил.
И он продолжил, разговаривая как бы уже с самим собой. – «Им, браток, как норовистым лошадям, шенкеля нужны и шпоры!.. Да еще – быстрота и натиск!.. Тем более нынче… Ведь год-то какой настает? Что слева направо, что справа налево смотри – одно и то же получается. Прямо двуликий Янус! Такой год только раз в столетие и бывает. И тут главное промаху не дать – точно “в десятку” ударить!»
Решительно отбросив в сугроб, где я только что лежал и где от меня осталась в снегу какая-то смешная, нелепая вмятина, едва начатую сигарету – она некоторое время еще тлела похожим на глаз волка в ночи красноватым огоньком, – он взял у меня из рук коробку с тортом и, будто действительно всаживая шпоры в бока неведомой взмыленной лошади, шагнул к подъезду.
Лицо у него в этот момент было очень решительное, даже злое, и потому – некрасивое.
Эта резкая перемена его внешности как-то более-менее примирила меня с действительностью и с самим собой.
«…За то, что ты в моей судьбе – спасибо снег тебе…» – продолжала петь Майя Кристалинская.
Штора в комнате на первом этаже распахнулась, блеснув в образовавшееся пространство ярким светом и выхватив на мгновение нарядно одетых танцующих людей, краешек праздничного стола с белой скатертью, бутылками шампанского, фруктами и разнообразными закусками на нем.
