– Редкостное красноречие, – будто для самой себя проговорила Зина, отпив несколько глотков шампанского. – Наливай себе ещё – может разговорчивее станешь, – указала она своим стаканом на бутылку шампанского. – Я теперь тост скажу. Видишь, как хорошо придумала, – начала она, когда я вновь, теперь уже до половины, наполнил свой стакан, – сама себе праздник устроила. И даже кавалера, в качестве подарка, заимела… Мне ведь подарки на день рождения, кроме матери (отца, – мать мою с пузом бросившего, – не знаю), никто никогда не дарил. Так выпьем за то, чтобы о нас хоть кто-то помнил и чтобы, хоть иногда, судьба преподносила нам подарки.
Мы выпили, и Зина, будто захмелев, снова игриво посмотрела на меня.
– Ты сегодня будешь моим сладеньким подарочком, – кокетливо улыбнулась она, и я почувствовал, как на моей серой мышиной шерстке остались глубокие следы кошачьих коготков.
– Разливай! – опять скомандовала Зина. – Третий тост – за любовь! А может, за «Опасные связи»? – хмельно заблестела она глазами.
– За любовь! – чувствуя внутри себя какую-то весёлость, ответил я. Мы чокнулись. И в этот самый миг дверь каюты резко растворилась, и в её проёме во весь свой рост образовался боцман, держащий в одной руке какую-то маленькую цветную коробочку.
– Извините, ошибся каютой, – сказал он крепким, как и он сам, голосом, – мрачно взглянув на нас обоих. – Запирать надо, когда с дружком милуешься, – обратился он уже к Зине, так и не успевшей сделать ни одного глотка.
– Проходи, Олег, – бабочкой вспорхнула та с дивана, устремляясь к нему. – У меня день рождения…
– Знаю, – осадил её боцман. – Некогда. Дел много.
Дверь захлопнулась перед самым Зининым носом.
Вернулась она на место уже не бабочкой, а усталой от долгого полёта птицей.
– Я, наверное, пойду, – сказал-спросил я.
– Давай хоть шампанское допьём – пропадёт ведь, – устало ответила она и большими, жадными глотками осушила свой стакан, вдруг начав неудержимо икать.
– К-ак ты ду-ма-ешь, – продираясь сквозь икоту, спросила она. – Зачем он приходил? Может, поздравить меня хотел?
– Скорее всего, что так, – стараясь говорить как можно убедительнее, ответил я.
– Ладно, иди. Спать лягу. Хочу завтра хорошо выглядеть, – уже не икая, спокойно сказала Зина. – Мне ведь двадцать восемь нынче… – она взглянула на настенные часы и только после этого закончила фразу, – стукнуло.
Часы показывали полночь.
– С днём рождения, – вздохнул я и тоже допил свой стакан.
Зина будто и не заметила моего поздравления, продолжая размышлять вслух.
– …А ни любви настоящей не было, ни семьи, хоть мало-малешной, нет и, судя по всему, и дальше не предвидится. А я ведь, наверное, и ребёночка ещё б родить могла…
Я вышел из каюты и услышал, как вначале нервно, а потом мерно заработал главный двигатель – сердце судна.
«Полночь минула. Отходим…»
Пройдя мимо нашей каюты, вышел на палубу и увидел, как весёлая гирлянда огней Владивостока начала медленно удаляться.
«Это не огни от нас, а мы уходим от них…»
Открыв глаза, я увидел, как, преодолевая твердь стекла, сквозь иллюминатор сочился яркий жёлтый свет. Слышалась ставшая уже привычной, однообразная, даже слегка как будто бы лениво-сонная работа двигателя и непривычный ещё плеск воды за бортом.
Встав с постели и подойдя к иллюминатору, я увидел только воду в сиянии солнечных бликов.
«Значит, мы уже далеко от берега. В Японском море. Здорово-то как!»
От переполнявшего меня восторга я стал отжиматься на кулаках от пола, вернее, от серого цвета ковровой дорожки, покрывающей металлический «пол» нашей каюты, издавая при этом равномерные шумные вдохи и выдохи.
– Ты чё, сдурел? – свесил голову со своей полки Юрка. – А, впрочем, вот так замри на минутку, в верхнем положении, я по твоей спине, как по ступеньке, и спущусь.
– Спускайся, дрыхун! – Я пружинисто встал. – А то и не заметишь как Японское море пройдём.
Юрка ловко спрыгнул со своей кровати и, протиснувшись в проходе, где вдвоём нам было тесновато, подошёл к иллюминатору.
– Пойдем умываться, – вновь взял я инициативу в свои руки. – Через полчаса завтрак. Так что ещё успеем с палубы обозреть морской простор!
На палубе, куда мы с Юркой вышли после умывания, свежие и причёсанные, по пояс голый, с двумя двухпудовыми гирями изощрялся боцман.
Все упражнения производились им без видимых усилий, как говорят – играючи, будто он совсем не чувствовал тяжести металла. Порой даже казалось, что, может быть, это не настоящие, а бутафорские гири? Рельефные мышцы боцмана под кожей, покрытой ровным загаром, играли и, чувствовалось, что ему самому вся эта железная игра в радость.
– Во, бычара! – восхитился Юрка вполголоса. – Глянь, какие банки накачал! Такой и якорную цепь вместе с якорем без лебёдки вытянет. Не мешало бы и нам с ним подзаняться спортом, а то за полгода, без достаточной мышечной нагрузки мы тут разжиреем как каплуны.
Завтрак состоял из кофе, белого хлеба со сливочным маслом, двумя варёными яйцами.
