Луч длинного, широкогорлого немецкого фонаря перескакивал с одних нар на другие, выискивая нужную табличку. И остановился в том тесном пространстве, в той смрадной щели, где лежал Воронин. Видно было, как в свете луча клубятся испарения.
— Номер тысяча двадцать шесть?
— Здесь, — сказал Воронин.
— Собраться. Выходить.
Он спустился, натянул мокрые сапоги. Почувствовал, какие они холодные. Ну, вот и не надо раздумывать. Все кончилось. Немцы заметили, что Воронин не может работать, что лазаретный фельдшер ошибся в диагнозе. Сейчас это будет исправлено.
Нескладно получается, да леший с ним.
Он обернулся, чтоб в последний раз взглянуть на товарищей, и никого не увидел — свет фонаря скользил, поворачиваясь к выходу, лишь на мгновение блеснули чьи-то глаза.
Воронина под конвоем провели через плац, затем по чистой и гулкой дорожке, крепко подмерзшей от вечернего морозца, погнали к лагерной комендатуре. Там, невдалеке от входа, стоял крытый грузовик, маслено поблескивающий в лунном свете. Задняя дверца была откинута.
— В машину! — скомандовали за спиной.
Воронин поднялся в кузов по складной железной лесенке, внутри было темно, он шагнул, наткнулся на чьи-то ноги. Нащупал скамейку у борта. Ему тихо сказали:
— Садись, свободно…
— Молчать! Не разговаривать! — рыкнул охранник, влезая следом за Ворониным.
Грузовик дернулся, покатил, завывая остывшим мотором. Когда замедлили ход перед лагерными воротами и фонарем осветило зарешеченное окошечко, Воронин разглядел, что в кузове еще двое. Всего двое и охранник.
И лицо ближнего из этих двоих показалось Воронину знакомым. Человек был в лагерной одежде, изможден, небрит, и все-таки Воронин мог бы поспорить, что где-то видел его. Где? На фронте? Или в бесконечно далекой довоенной жизни?
Но спросить было нельзя.
Пока ехали, Воронин пытался приглядеться и все вспоминал. Вспоминать было ни к чему. Просто инстинктивно старался не думать о приближавшейся смерти и отвлекал себя от главного, от слишком жуткого.
Странно только, что ехали очень долго. Неэкономно для фашистов возить на расстрел за десятки километров, бензин тратить…
Человек со знакомым лицом не сводил с Воронина глаз. Тоже узнал?
А грузовик все катил по какой-то ровной дороге, и было слышно, как с гулом проносятся за стенкой встречные машины. Асфальтированное шоссе, и движение на нем не прекращается ночью. Значит, центральная, оживленная трасса.
И, значит, — не расстрел. На какую-то секунду Воронин чуть не задохнулся от радости. Все исчезло, все отдалилось — смерть, оказывается, не занесла над его головою топор! Счастье!
Человек со знакомым лицом и третий пленный взволнованно улыбались, видимо, тоже понимая происходящее.
— Молчать! — на всякий случай приказал охранник.
Радость отхлынула. Воронин привалился спиной к шаткой, мелко дрожащей стенке кузова, прикрыл глаза. Усмехнулся.
А через минуту он вспомнил, кто этот человек, сидевший напротив. Земляк. До войны встречались в Сыктывкаре. Этот парень учился на лесрабфаке. А запомнил его Воронин с весеннего субботника, когда студенты сажали деревья в городском парке. Точно. Все всплыло в памяти — как бывает, когда ее не торопишь.
Вот, земляк, где довелось свидеться. Далековато от родных мест.
Грузовик остановился, не съехав с дороги. Проверка. Патруль. Залопотали в кабине, открыли дверцу кузова, посветили таким же широкогорлым фонарем.
Все-таки любопытно, куда их везут. А если третий лагерник — тоже коми, совсем интересно. Загадочный происходит отбор.
Еще несколько раз патрули останавливали грузовик. Видимо, поблизости был какой-то крупный центр. И когда очередной патруль заговорил с охранником, Воронин нагнулся к третьему пленному:
— Откуда будешь?
— Из Кожвы.
Третий лагерник тоже оказался земляком. Это уже не случайность.
Воронин надеялся, что все-таки сумеет перемолвиться с пленными. Может, этим двоим что-то известно? Может, хоть догадываются о маршруте? Да не получилось даже краткого разговора.
Грузовик въехал в город, повилял по узким улочкам и вскоре сунулся под арку, во двор. Приехали. Пленных выпихнули из машины и тут же увели поодиночке.
Воронина конвоир быстро погнал к дверям, освещенным синей маскировочной лампой; другой конвоир ждал внутри, в пустом коридоре. Ткнул в спину, повел на второй этаж.
Какая-то голая комната — то ли камера тюремная, то ли кладовка. Дверь лязгнула. Тьма.
Спать Воронин, не мог. Опять тошнило, и тонкий, комариный звон не стихал в голове. А заснуть бы следовало, чтоб набраться силенок перед завтрашним днем. Завтра начнется то, ради чего их везли за сотню километров.
Бледно заголубело окно: обрисовался, точно сотканный из дыма, купол какой-то старинной церкви. Потом купол обвело первым солнечным лучом. Голуби вспорхнули, щелкая крыльями.
Похоже, что Воронин очутился в Риге. Почему-то настойчиво думается, что эти древние крыши — рижские.
Открылась дверь. Конвоир просунул алюминиевую кружку, накрытую ломтиком хлеба. Запахло пригорелым.
— Бери! Ну?..
