— Жаль, что Вы не танцуете, — пробормотал Эдмунд, когда подошел к Вивиане. Он не смог бы объяснить, как это случилось — не сами ли ноги его принесли к ней, не советуясь с остальным телом и разумом?
— Что ж, ради Вас я готова сделать исключение.
Ладонь Вивианы только легко дернулась — и оказалась в руке Эдмунда.
— Странно ощущать себя рядом с Вами, леди, — улыбнулся молодой человек, когда они закружились в вальсе. — кажется, я столько раз воображал себе это, и тут…
— Это всего лишь танец, — оборвала его Вивиана, глядя куда-то мимо уха партнера. Затем медленно перевела взгляд на его лицо и, помолчав, спросила: — Вы все еще любите меня?
— Всем сердцем.
— Я рада, что Вы сказали, что не «больше всего на свете». Это было бы ложью. Может быть, неосознанной, но…
Эдмунд опустил голову и сбился с шага, разволновавшись, отчего смутился до крайней степени. Другая пара чуть было не столкнулась с ними.
— Пожалуй, не стоит продолжать, — хором сказали оба: и Вивиана, и молодой мистер Купер. И оба же расстроились оттого, что танец не удался. Сразу же после этого происшествия девушка куда-то пропала, Эдмунд только много после обнаружил ее в саду, в тени лип.
— Вам не холодно? — спросил молодой человек с крыльца, и Вивиана вздрогнула, но лишь от легкого испуга.
— Мне здесь нравится больше, чем внутри. Я не против приемов, правда, но вот уже второй раз недовольна… ничем. Я устала от этого поместья, от этого тягучего, скучного времени. Каждая мелочь, которая тут случается, возводится в ранг великого события. Только на пороге ночи я чувствую что-то настоящее вокруг себя.
— Мне казалось, Вы не любите сумерки, — сказал Эдмунд. Вместо ответа Вивиана закрыла глаза и глубоко вдохнула холодеющий воздух. Только когда молодой человек спустился с крыльца, приблизился и коснулся ее плеча, она повернула голову и произнесла:
— Да, верно, не люблю. Но я будто обязана стоять тут, слушая, как внутри меня все тянет и гудит, как мне больно, не оттого, что этому есть какая-то причина, а потому, что она могла бы быть…
Эдмунд вздохнул, хотел было рассмеяться, сказать, что все это тоска, что надо ехать в Лондон, но разумно промолчал. Впрочем, Вивиана, казалось, и без того знала, как он отнесся к ее словам.
— Вы ведь не понимаете, о чем я. Должно быть, что-то подобное, как я сейчас, испытывают верующие в церкви, только в несколько раз сильнее. Как будто есть что-то прямо у тебя над головой, и рядом тоже, и ты можешь раскинуть руки и упасть в него, а оно тебя примет, но ты стоишь и не двигаешься с места, потому что тебе не дают этого сделать твои земные желания.
— Грешные, — подсказал Эдмунд.
— Да, — Вивиана вновь ненадолго закрыла глаза. — как, наверное, хорошо осознавать, что ты сотворен по образу и подобию Божию.
— Не уверен.
Эдмунд приглушенно и нервно рассмеялся, а Вивиана повернулась к нему лицом, теперь она улыбалась, нежно и насмешливо коснулась его носа и сказала:
— Просто Вы врач.
Вдалеке заухала сова, будто дав понять молодым людям, что они не одни даже там, где людские взоры не могут их достичь.
— Какое же здесь все-таки дикое место.
Молодой хозяин не понял, что хотела сказать девушка и неловко пробормотал:
— Я хотел привезти Вам мопса из Лондона…
— Молчите, пожалуйста, — Вивиана, поддавшись непонятному ей самой порыву, схватила голову Эдмунда руками и поцеловала его горячо, но кратко, затем отшатнулась, раскаиваясь, и потонула во тьме под деревом. Ошеломленный доктор Купер ощупал лицо, не веря, что оно принадлежит ему, обласканное так пламенно и долгожданно.
— Ничего больше я не могу Вам дать, — произнесла Вивиана. Голос ее рассеивался, словно несся со всех сторон сразу.
— Я не мечтал и о такой малости.
— Но ведь это Вы принесли в мою комнату сушеную ветку жимолости?
— Я только хотел сделать Вам приятное.
— За что Вы меня любите?
Эдмунд помолчал, облизывая губы.
— Я мог бы сказать, что за то, что Вы добрая, умная, заботливая, и в то же время свободная и дикая. За то, что губки у Вас выдаются вперед, словно Вы постоянно чем-то немного недовольны… Но этим я бы только оправдал свои
Вивиана вновь выступила на свет. Лунные лучи осветили ее до пояса, оставив в рамке тьмы, словно портрет. Руки ее, сложенные у груди, белели — сильные и спокойные, как у кариатид перед входом в Ламтонское поместье.
— Это как во сне. Тебе кажется, что это — самое важное, что у тебя есть в жизни, а потом — бум! Ты просыпаешься и даже вспомнить не можешь, о чем думала минуту назад.
Эдмунд опешил, почти отшатнулся, изумленный. Он подозревал в Вивиане необузданную животную свободу — и вдруг наткнулся на, как ему показалось, столь крепкую стену нравственности, что почти почувствовал боль от ушиба.
— Простите, мисс, я не хотел Вас обидеть, — смутился молодой человек.
Девушка негромко рассмеялась.
— Я не обижена.
