На поляне что-то блеснуло, но не первый луч солнца. Чья-то золотистая голова на фоне предрассветной тьмы. Волосы я вначале принял за нимб, а плащ за крылья. Нет, кажется, это не плащ, а, действительно, крылья. Накидка не может быть такой густой, светлой и оперенной. Острые перья отливали чистым золотом. Я закрыл глаза на секунду, даже ущипнул себя, чтобы прогнать иллюзию. И она пропала. Теперь я видел только юношу в порванном камзоле, который тщетно пытался найти шпагу, оброненную в снег. А еще я видел волка, изготовившегося к прыжку.
— Пригнись, — крикнул я, нащупывая за поясом мушкет. — В сторону, иначе я не смогу его пристрелить.
Он, как будто, меня не расслышал, и все-таки золотистая голова вдруг обернулась ко мне. Я разглядел красивый профиль, а потом и все лицо. На меня смотрели далеко не испуганные, чуть взволнованные и недоумевающие глаза Эдвина. Он, как будто, не мог понять, в чем тут опасность и зачем он должен отойти в сторону.
Вот это апломб! Нужно же даже в миг смертельной опасности иметь такую самоуверенность, чтобы всем своим видом показать, что помощь ему нужна не больше, чем услуги надоевшего слуги.
И все-таки я решил помочь. Нужно только прицелиться так, чтобы не задеть Эдвина, и на раздумья у меня всего несколько секунд.
Мохнатое, грузное туловище метнулось вперед, сверкнули с высоты прыжка злобные зрачки и когти на лапах. Как только волк прыгнул, я выстрелил и…промахнулся. Первый промах в моей жизни. Как так может быть, я ведь меткий стрелок, но на этот раз пуля, как будто, была заворожена, чтобы не попасть в цель, а, может, та же шаловливая ловкая рука, которая отняла ружье, на этот раз подтолкнула меня в локоть. Все, хватит оправдывать себя. Естественно, можно промазать, когда речь идет не о собственной безопасности, а о чужой. Раньше промах был для меня недопустим, но ведь сейчас-то я защищал не себя, а почти незнакомца.
Я почти ничего не знал об Эдвине. Он был мне почти чужим, так почему же я ощущал такой сильный страх за него. Чувствовал боль от когтей волка на его руке, как собственную боль, и кровь, растекшаяся по снегу, вызвала во мне такой же трепет, как если бы была моей. Наверное, это солнце, выглянувшее из-за верхушек сосен, создало иллюзию того, что на снегу, орошенном кровью Эдвина, всего на миг вспыхнуло и погасло яркое пламя. Я выставил ладони вперед, чтобы защититься от иллюзорного огня, но его уже не было. Остались только Эдвин и хищник, сцепившиеся на земле, в смертельной схватке. Правая рука Эдвина была в крови. Волку удалось повалить юношу с ног и упереться когтями ему в грудь, чуть ли не в горло. Должно быть, сейчас Эдвин чувствует на своей щеке дыхание смерти. Он смотрел хищнику в глаза, и, как будто, даже не собирался сопротивляться. Он, словно, силился прочесть что-то в глазах зверя.
Теперь мушкет не поможет. Я нащупал нож и быстро кинулся вперед. Эдвин, кажется, попытался нащупать рукоять шпаги в снегу, рядом с собой. По крайней мере, он вытянул вперед раненую руку, и луч солнца скользнул по ней. Блеснули золотом ногти, и пальцы немного удлинились. Я застыл и смотрел, как завороженный. Это были уже не пальцы, а когти. Эдвин изогнулся плавно и легко, как если бы участвовал в таких схватках уже не раз. Здоровой рукой он скинул хищника с себя. Все произошло быстро, и было мало похоже на действительность. Золотые когти скользнули по горлу волка. Снег опять оросила кровь, но уже обычная, а не огненная.
Голыми руками Эдвин вцепился в пасть поверженного зверя, разогнул челюсть и… Я отвернулся всего на миг, чтобы не видеть, как он разрывает труп на части, но режущего слух хруста ломающихся костей не слышать не мог. Туша упала в снег, а Эдвин поднялся на ноги и изящно отряхнул одежду от снега и шерсти.
Он пнул труп ногой и невидящим взглядом уставился вперед так, как если бы хотел вызвать призрака.
— Смотри! — произнес он, обращаясь к кому-то, кого я не видел.
Эхо поймало звук, но все равно он быстро затих. Прошел миг, и я уже не мог сказать, слышал ли это на самом деле, или мне только послышалось.
— Уберите свой нож, Габриэль! — Эдвин, наконец, обернулся ко мне, откинул волосы со лба и снисходительно усмехнулся. — Вы же не думаете, что он и мертвый может представлять для вас опасность.
Я смутился и поспешил спрятать оружие, а Эдвин, между тем, снял и бросил в снег камзол, от которого после драки, увы, остались одни лоскутья. А жаль, вышивка на дорогом бархате показалась мне настоящим произведением искусства, но хозяин, похоже, привык небрежно обращаться и с более ценными вещами. Он отодрал от тряпок только один лоскут, очевидно, чтобы перевязать рану, но потом передумал и просто скомкал его в руке.
— У вас кровь течет, — пролепетал я. Впервые мне стало плохо от вида чьей-то крови, и еще, я очень боялся за него. — Если кровотечение не остановится, то…
Эдвин с явным пренебрежением покосился на рану, и слова замерли у меня на устах.
— Бывало и хуже, — пробормотал он.
Я сделал вид, что неправильно его расслышал.
