Оказывается, Марсель увидел все, что было скрыто от других, даже то, что огненная кровь дракона разливается по венам этой мертвой девушки и принуждает ее возвратиться к жизни. Только вот он отказывался поверить в то, что все, увиденное им, правда. Как же тонко чувствуют одаренные, поэтому, наверное, им и удается превратить обычный кусок холста в великолепный портрет или стопку чистых листов в блистательную поэму. Они тоже, по-своему, творят волшебство. Все увиденное Марсель принял за свою собственную фантазию и в то же время так точно перенес свои впечатления на полотно, он говорил о своих чувствах миру посредством кисти и холста.
— Останусь на остаток ночи с тобой, — решил я и захлопнул окно прямо перед носом у какого-то проныры, который опять попытался сунуться к нам. Он взвизгнул и хотел бросить через стекло пару угроз, но более опытный приятель оттащил его за хвост, прежде чем ругань достигла моих ушей.
— Можешь считать, что я либо хочу предохранить тебя от повторного вторжения моих приятелей и этого неприятного визга, либо, что сегодня ночью я по личным причинам оказался бездомным, а спать на крыше какого-то здания, знаешь ли, не слишком удобно, — пояснил я, хотя заранее знал, что Марсель не станет задавать вопросов. Он только радостно облегченно рассмеялся и широким жестом обвел свою мастерскую, без слов давая понять, что я здесь всегда желанный гость. Гость, который защитит его от возвращения дурных снов и от жестокой царицы, которая велит ему покончить с собой. Наверное, я решил охранять Марселя, потому что нечто внутри меня тоже взбунтовалось. Ведь он теперь мой личный художник, какое право имеет вся эта нечисть приставать к нему.
Масляная лампа потухла от моего неслышного приказа. Зеркало на туалетном столике загадочно замерцало в полутьме. Рядом были разложены какие-то вещицы, поблескивали бритвы, ножницы, тазик с водой для умывания и медный гребень, на эти незатейливые вещи воришки либо не польстились, либо просто не успели до них добраться. Интересно, наутро все жители Рошена будут обсуждать друг с другом свои пропажи, или будут молчать, как рыбы, лишь из страха, что Августин сможет обвинить недовольных, обворованных граждан в содружестве со злыми силами и умышленном наведении беспорядка. Вот бы наделали переполоха маленькие проказники, если б не клали все, что тащили к себе в мешки, а просто перетаскивали бы вещи из одного дома в другой. Тогда бы, наверное, все жители передрались друг с другом так, что сам Августин не смог бы ничего поделать, а маленькие негодники смогли бы забрать все, что хотели при свете дня, а потом хвастать перед госпожой своей ловкостью. Они ведь и до такого могут додуматься. Интересно, зачем они столько воруют, наверняка, не только из озорства. Может, Винсент пользуется тем, что он любимый слуга госпожи и все у них отбирает. Сколько я его знал, он всегда был крайне жадным, но скупость богатства ему так и не принесла, чем больше он силился поправить свои материальные дела, тем беднее становился. Я также помнил его поистине дьявольское пристрастие к разного рода пари, договорам, случаям побиться об заклад. По большей части он проигрывал, но иногда, например, за карточным столиком, пускал в ход колдовство, и тогда золото лилось к нему в карманы рекой, а потом неизвестно куда исчезало. Во всяком случае, уже через день после каждого удачного выигрыша Винсент снова был беден и зол, и срочно искал друзей или знакомых, которые пригласят его на ужин или хотя бы на ночлег. Точно так мы с ним и свели дружбу, он заявился в мое поместье ночевать, при этом не спросив разрешения хозяина. Вместо того, чтобы тут же его наказать, я пожалел беднягу, сделал своим приближенным, и вот как он меня за это отблагодарил, сбежал вместе с моей императрицей. И теперь спустя годы беглецов простыл и след. Я бы вовсе не злился на них и не упрекал, если бы они напроказили где-нибудь и вернулись с повинной, но время шло, а они все не возвращались, и я начинал злиться. Дракон внутри меня год за годом питался злостью и был близок к бунту. Единственное, что помогало мне сохранить равновесие, это легкое прикосновение к медальону, где был спрятан локон Розы. Я хранил его на груди, у самого сердца, и прикасался к нему все чаще, потому что тьма внутри меня становилась все беспокойнее, а огонь растекался по венам все яростней. Казалось, что внутри у меня все накалилось до предела, чуть что, и огненная волна вырвется наружу, хлынет на мир, окружающий меня, и поглотит все, до чего сможет дотянуться.
Наутро я оставил спящего Марселя и, как это ни глупо, снова отправился топтать все лесные дороги подряд в поисках той единственной, которая приведет меня к Розе. Я опять старался найти склеп и, конечно же, ничего не нашел. Каждая тропка, как будто манила меня обещанием удачи, но стоило свернуть туда, и я тут же понимал, что она не приведет к искомому. Только кто-то невидимый будет снова хихикать в дупле дерева, если я пройду до конца неправильный путь, а стройная колоннада склепа так и не забелеет впереди.
