Живая вещь полностью

Вещицы, которые почему-то притягивали её особенное внимание во время этих молчаливых посиделок, были небольшие предметы узкого назначения. Изо дня в день смотрела она на них: маслёнка, точно вмещавшая полфунтовый кусок масла; ножичек для масла с коротким тупым лезвием; керамическая, вердепешевая с прозолотью, подставка под заварной чайник; сырница, чья клиновидная крышка украшена небрежно изваянными коричневыми цветками, а ручка крышки керамически же имитирует скрученный канатик; грелки для яиц из красного фетра; вилочка для пикулей, в форме миниатюрного трезубца; и, наконец, серебряные изделия — подставки для яиц, подставка для гренок, сахарные щипцы, щётка и совочек для сметания со скатерти крошек. Серебро надлежало начищать, а узор был так тонок, что непременно оставались в непроработанных канавках и бороздках переливы окисла. Большинство этих вещиц, уныло вспоминала Уинифред, были с радостью ею лично приобретены или получены в подарок. Благодаря им её жизнь как будто бы начала соответствовать некой совершенной, упорядоченной форме, в ней словно бы появились обряды, которым надлежащая утварь придавала подлинность и изящество. Кому-то в гончарне от души захотелось лихо закрутить керамический канатик на крышке сырницы; а подставка для тостов, верно, радовала своего создателя тонкостью и ажурностью частых, равномерных арок, напоминающих о перевёрнутом корабельном остове (даром что он даже не задумался, как быть, если кто-то отрежет слишком толстый кус хлеба, или как ухватить подставку за крошечное колечко для переноски, если подставка целиком заполнена тостами?).

Существовало некоторое представление о том, какой должна быть твоя жизнь, каким должен быть дом, что значит быть матерью. Быть женой — материя более сложная, жёны бывают разные, хорошие и плохие, здесь поле для споров и рассуждений. Тогда как все плохие матери, в отличие от плохих жён, одинаковы: пренебрегающие обязанностями, бесхозяйственные, бездеятельные, эгоистичные. Одинаковы и хорошие матери: терпеливые, утешительные, самоотверженные, ровные в обращении. Собираясь быть хорошей матерью, Уинифред полагала, что сумеет это сделать правильно и с чистым сердцем. Ведь это её жизнь, её путь — быть матерью. Кроме прочего, правильное материнство означало умение вовремя отпустить птенцов из родительского дома. Стефани отправилась учиться в Кембридж при полном понимании и одобрении Уинифред. Сумасбродную, супротивную трескотню Фредерики о домах, которые «давят своей добротой», она переносила сознательно и молча. Но вот бегство Маркуса поселило в её сердце настоящий ужас. Если при мысли о возвращении сюда он стонет и плачет, то что же это за дом такой?.. И что она сама собой представляет?.. Совсем недавно она осознала: в женщине, в матери позднего среднего или раннего пожилого возраста есть нечто, что вызывает в людях тревогу и раздражение. Вспомнила, как её саму в молодости раздражали женщины, которые представлялись ей старыми или стареющими, безотносительно к их характеру. Тогда она над этим не задумывалась, зато теперь… Трудно смириться с тем, что невольно вызываешь страх и уныние.

Сырница и грелки для яиц казались ей вздутыми, несуразными. Какие толстые, думала она, и как мрачно, до абсурда навязчиво отрисованы их места на кухонной скатерти! Себя она также ощущала раздувшейся и несуразной. Климактерический возраст взял её в осаду или, может быть, точнее сказать, с разных сторон проникал в крепость её тела. Все её кожные и слизистые поверхности зудели, сохли. Внутри кровь билась тоненько, толчками; чудилось, что кости становятся хрупкими, что глаза, покрасневшие, раздражённые, видят слабее. О самой себе у неё возникло странное, не вполне чёткое, но навязчивое представление, будто раньше она обитала в своём теле слишком легко, не сознавая и не ценя, что видит ясно, ходит безболезненно, поворачивает голову без головокружения и дурноты. А сейчас стоит резко крутануть головою, как воздух между ней и предметами — в зрительной плоскости — становится мутным и словно её обступает, сами же предметы делаются невнятными, угрожающими. Случалось, что голову и тело на минуту прошивало жаром. Это был некий парадокс: всё в ней изо дня в день, из часа в час вроде бы слабело, истончалось, расточалось в жидкость, и вдруг снизу — внезапный огненный прилив, кровь закипает, как на огне; старая ведьма, под которой подпалили мучительский костёр!.. При этом она сидела как ни в чём не бывало, молча посматривала на читающего Билла. Впрочем, во внутреннем пожаре участвовали не только кипящая кровь да сгорающий жир, но ещё и ярость — доселе незнакомая, беспричинная, смутная. В прежние годы постоянно гневался Билл, теперь же она с униженным, тайным злорадством отмечала, что переняла эстафету. Итак, она восседала за накрытым столом, приятная, благоразумная на вид женщина с посеребрённым золотом волос, внешне спокойная и недвижная, между тем как — с чудовищной для неё самой отчётливостью! — рушилась её плоть, трещали кости, тускнели волосы и очи, немели пальцы…