Малышку принесли. Она была с головы до ножек завёрнута в хлопковую простынку, скреплённую булавкой. Лицо в тени… Виднелся левый закрытый глаз, над ним — едва различимая светлая бровка. Губки — как лук игривого Купидончика. От внешнего уголка правого глаза начинается что-то тёмное, уходит под простынку. Стефани взяла ребёнка и твёрдой рукой откинула с головы покров. Желеобразное, вздутое, красно-лиловое пятно словно прилипло к лицу пиявкой, растянувшись от темечка на половину крохотного лобика и заезжая на глаз. Сбоку на маленькой голове были отметины, там, где накладывали щипцы. Ребёнок не шевелился. Сердце Стефани вздрогнуло. Не узнавание, не благое открытие, как с Уильямом, ощутила она, а сокрушение, отчаянный охранительный порыв. Крепко и бережно она держала малышку. За миниатюрными ушками — два длинных тонких завитка волос, прилизанных, но можно различить цвет.
— У неё рыжие волосы.
— Пока ещё не совсем понятно.
— У неё рыжие волосы, — повторила она. И тут же: — Она ведь
— Да, у вас чудесная, здоровенькая девочка.
Стефани прижала малышку к груди, уткнув пятно в собственную кожу, быстро привыкая к ощущению маленьких ножек, хрупких плечиков.
— Я о тебе позабочусь, — прошептала она. — Не бойся.
Малышка продолжала спать.
В часы посещений пришли Дэниел, Уинифред, с ними Уильям.
Стефани вручила ребёнка матери; та уже успела молвить слово с медсестрой: пятно уйдёт обязательно! Уильям, кряхтя, с упорством вскарабкался на кровать к Стефани и властно сомкнул на ней свои ручонки. На зелёном покрывале образовался от его обуви грязный след. Дэниел забрал дочь у тёщи и, как и Стефани, приставил обезображенной частью головки к своему телу.
— У неё очень милое лицо! — сказал он, не дежурно, а совершенно искренне.
Малышка отворила закрытый глаз и, казалось, вперилась в тёмное облако-Дэниела.
— Она очень похожа на тебя, Стефани.
— Я думала, на Фредерику. У неё рыжие волосы, видишь?
— Фредерику никто бы не назвал милой. Нет, она как ты. — Он внимательно посмотрел на малышку. — Назовём её Мэри.
Это имя они даже не обсуждали.
— Почему? — удивилась Стефани. — Подумаем ещё. Мне вполне по душе Валентина.
— Мне кажется, она знает, что её зовут Мэри!
Все посмотрели, подумали и спорить не стали: в словах Дэниела почудилась какая-то правда.
Уильяма отцепили от Стефани, показали ему сестру. Он сразу же чуть ли не ткнул пухлым пальчиком в пятно и взвизгнул:
— Зачем слизняк у неё на голове? Зачем?
— Это не слизняк, а такое пятно.
— Не люблю её. Не люблю, не хочу…
И принялся вопить пронзительно и протяжно. Уинифред его увела.
Генная преемственность носит биологический, химический и вместе с тем исторический характер (если иметь в виду историю рода, семьи). Наречение имени связано с культурной традицией (исторически обусловленной), то есть тоже является формой преемственности. И Саймон Винсент Пул, и Мэри Валентина Ортон были приняты в свою культуру, пройдя передающийся из поколения в поколение англиканский обряд крещения младенцев, — несмотря на то, что Дэниел сомневался в действенности обетов, взятых за другое человеческое существо, а Томаса, Элинору и Александра приводили в агностическое замешательство вопросы об отречении от мира, плоти и дьявола, на которые полагалось давать уверенный отрицательный ответ. Но обряды были, есть и будут. Мэри крестил Гидеон Фаррар в церкви Святого Варфоломея; принципиальный Билл на церемонии отсутствовал, зато пришли и умилялись происходящему обе бабушки. Мэри ни разу не заплакала. Она вообще была до странности
