Её помыли и немного привели в порядок и переложили в родильное отделение, в её собственной ночной рубашке; это была одна общая палата с множеством женщин. Мальчика уже унесли. Под хлопковой простынёй и ажурным трикотажным одеяльцем она ощутила себя бесформенной, хотя и вновь собою. В этот жизненный час лучше бы оказаться действительно одной. Волосы завились в тугие кудряшки, как обычно случалось с грязной головой или во время болезни. Адреналин, а с ним и восторг схлынули, как ни держалась она за воспоминание о нём. В отделение вошёл Дэниел — твёрдым, размашистым шагом, в отличие от большинства мужей, которые предпочитали прокрадываться бочком. От его присутствия она почувствовала смятение — она только начала настраиваться на здешний женский мирок, терпеливый, с урезанным словарём, с бормотанием друг дружке простых секретиков. Дэниел — в полном присутствии духа, но чуть настороже и почему-то сердит. Она поглядела на него из-под утомлённых век; волосы в ужасном виде, ничего с этим не поделать.
— Как чувствуешь себя? — спросил Дэниел.
— Нормально.
— Тяжело пришлось?
— Не очень… — Она повела взглядом вокруг, точно призывая соседок в свидетели. — Само по себе… не очень трудно. Хуже всего суета, этот обиход медицинский. Но всё это уже не важно…
Он действительно желал
— У нас мальчик.
— Знаю. — Дэниел насупился. — Почему мне не сообщили?
— Когда я сюда попала, мне было не до этого.
— Понятно, не ты.
— Я понадеялась, что, может быть, из дома позвонят.
— Куда им. Ладно, уже не важно.
— Действительно. Моего Вордсворта куда-то задевали.
— Я найду. Тебе ещё что-нибудь принести?
— Шоколадку. Сладкое что-нибудь. Это потому, что я устала.
— Принесу.
Дэниел сурово сверкнул глазами на других женщин, как будто они виноваты, что здесь оказались. Они поспешно потупились: кто в вязанье, кто в «Женскую беседу», кто просто в подушку. Подошла медсестра и спросила, не желает ли он взглянуть на сына. Да, сказал он, всё ещё смутно продолжая на что-то сердиться, и последовал за нею по отделению, а затем по коридору к палате новорождённых; сквозь стеклянную стену видны ряды белоснежных кроваток с младенцами; собственно, наружу торчат одни головки — белые, розовые, с тёмненьким пушком и лысенькие, вариации на тему человека. Несколько младенцев вскрикивали, монотонно и настойчиво. Медсестра указала сквозь стекло:
— Второй слева вон в том ряду, ваш. Правда ведь, чудесный?
— Понять сложно.
— Почему?
— Отсюда толком не разглядеть.
— Я вам его вывезу.
Медсестра тоже устала, однако зашла и выкатила кроватку и направилась с ней в палату к Стефани. Стефани посмотрела на мальчика с небольшой опаской: вдруг чувство узнавания, восторга не вернётся, вдруг мальчик изменился. Он и правда стал немного другим, его помыли с мылом, и тёмные мягкие волосики поднялись хохолком — но твёрдое личико осталось тем же, она его вспомнила. Она оборотилась к Дэниелу, который взирал на малыша изумлённо.
— Странно. Я не думал… что это будет… сразу отдельный человечек.
— И я. Я тоже не думала. Пока не увидела его отдельную кроватку. Но человечек ведь он и есть.
— Ну-ка, вынь его, — сказал Дэниел.
— А можно?..
— Конечно, он же твой.
Стефани взяла младенчика, распашонка была чуть влажная, тёплая и волочилась. Малыш моргнул на свет и разом дёрнул обеими ручками. Дэниел, чуть нахмурясь, вглядывался в личико. Стефани посматривала на Дэниела.
— Все малыши одинаковые, — сказала усмешливо женщина с соседней кровати. — Похожие друг на дружку.
— Ну почему же? Не всегда. — Дэниел повернулся к Стефани. — Он себя хорошо чувствует?
— Да, вполне, — сказала Стефани.
— Когда столько времени думаешь, что может быть не так… то даже не верится, что всё у человечка хорошо.
— Я никогда не сомневалась, что всё будет ладно!
— Если б знать наверняка… — сказал Дэниел и вновь принялся придирчиво обследовать сына на вид.
— Вообще-то, похож на тебя, — сообщила Стефани.
— Ага. — Дэниел, похоже, не слишком обрадовался такой мысли. — А я похож на мать.
— А она говорит, ты похож на своего отца.
— Я слишком толстый, с детства. А этот мальчик совсем худенький.
Малыш нахмурился, и его отец нахмурился. И спросил:
— Как же мы его назовём?
— Может быть, Уильям?
— Уильям?..
(Прежде они обсуждали такие имена, как Кристофер, Стивен, Майкл.)
— Я придумала это имя… как у Вордсворта. Когда у меня забрали Вордсворта… я шагала по комнате, долго, несколько часов. Они на меня очень сердились, что я не лежу на кровати. И в голове у меня забрезжило — Уильям! Можно это будет одно из его имён?
— Что ж, мне нравится.
Малыш, обретя отдельное имя, стал сразу казаться более отдельным.
— Твоему отцу придётся по душе, — сказал Дэниел.
Стефани повернулась к нему вопросительно.
— Ведь его тоже полностью зовут Уильям. Не могли же его покрестить Биллом, — усмехнулся Дэниел.
— Господи боже мой, я об этом и не думала.
Дэниел рассмеялся.
