— Ладно, пойду. Таскать почти нечего. Три пенсионера на весь поселок: Деляров, Севостьян Ариныч да твой. Скоро Зотовы, Алфей и Агура, пойдут. Да мы.
— Скорей бы.
Вера ушла.
— Дай деньги, — тут же сказал Кирпиков.
— Бери, — ответила Варвара, — вон лежат, вылезай, все твои.
— Деньги семейные, можешь расходовать, но мне нужно лабораторное оборудование для опытов.
Варвара перекрестилась.
— Дальше ехать некуда! — сказала она. — Дымом я тебя не выкурила, я тебя, как крысу, водой залью. Ты чего там копаешь? Я что, глухая?
— Я копаю бомбоубежище.
Варвара чего-то оглянулась и ужаснулась, как от видения. Дверь, которая всегда скрипела сейчас была нараспашку и в ней стояла бледней привидения, белей коленкору почтальонка Вера. И надо же было Кирпикову утром вылезти и смазать петли. Ему скрип петель мешал читать. Ему требовалась благоговейная тишина. А Вера забыла квитанционную книжку и вернулась. Женщины постояли, в страхе глядя друг на друга. Потом Вера убежала.
— Ну вот, — сказала Варвара и села отдохнуть. — Теперь из-за тебя, нехристя, и — меня ославят. Сидишь там, как дезертир. Уж хоть бы тогда в лес, что ли, ушел.
— А что это за зюкинская вода?
За окном затрещала сорока. Варвара сказала ей старинную присказеньку:
— Сорока, сорока, хорошую весть скажи, плохую дальше неси.
Сорока улетела дальше. Весть и вправду была неважнецкая, несла ее Вера. Она так быстро бежала, махала руками, что два раза просквозила поселок, пока не заскочила с ходу в магазин. Ударилась о прилавок, сбила с точной регулировки весы (с тех пор они недовешивали на каждом килограмме сто граммов) и… убила всех наповал:
— Кирпиков копает укрытие. Бомбоубежище. Сама слышала.
Спички стали хватать ящиками, соль мешками.
— На всех делает? — слышались вопросы. — Или только на себя?
— А на мерина?
— Какой теперь мерин?
Дуся волновалась всех сильнее.
— А больных будут вывозить? В каком направлении?
Вслед за Верой ушла и Варвара. Кирпиков, думая, что кончилось уединение, решил собираться. Он не удивился, когда услышал Афоню.
— Ты в подполье? — Афоня поднял крышку и спустился. — Ого! Да ты что, тут жить собрался?
— Живу! — ответил Кирпиков, думая, что Вера уже всем рассказала.
Но Афоня ничего не знал.
— Саш, я что прошу — спрячь деньги, — он протянул холщовый мешок. — Не бойся, мои. От своей прячу. Спрячь. А потом я в гости с ней приду, ты как вроде подполье дочищаешь и крикнешь: «О! Нашел!» А я крикну: «Чур, пополам!» И ты себе сколь-нибудь отсчитаешь. Вроде клад. Мне на деньги — тьфу. Деньги что навоз: сегодня пусто, завтра воз. Далеко не заделывай. Баба дурная, говорит: куплю еще два телевизора. У меня есть, теперь себе и девке. И по комнатам разбежимся. Денег не жалко, но эта же заразную музыку включит, она ж глухая, я же не услышу комментариев. Эх, жаль, ты не любитель! А может, я победил в телеконкурсе «Предсказатели»? Получу футбольный мяч, и на нем все расписались.
— Давай я распишусь.
Афоня фыркнул и долго смотрел на Кирпикова. Потом постучал себя по лбу и далее постучал по тому, что подвернулось, по собачьему черепу. Отдал деньги и вылез. Даже и не заметил, что Кирпиков бородат, что зачем-то в подполье книги, телогрейка, одеяло.
Кирпиков захоронил собачий череп и стал зарывать яму. Он вспомнил, что уже несколько дней не видел мерцания светляков, потому что забросал нижний венец глиной. Торопливо стал отбрасывать землю. Бревна сруба вновь обнажились. Кирпиков задул лампу и приготовился воспарить в мерцающем окружении. Одиночество казалось неполным без этого мерцания. И оно появилось. Но воспарения, сходства с плаванием в межзвездном пространстве не получилось. Трудно удержаться, чтоб не заметить, что ничего не возвращается.
— Чур, на одну!.
— Надо находку сдать государству, — заявила Вора. — Полагается двадцать процентов.
— Это деньги мои, — сказал Афоня.
Когда все убедились, что деньги Афанасьевых, попросили, чтоб сколько-нибудь дали Васе на лечение.
Недолго после гостей высидел Кирпиков — явились наружу книги и лампа, Варвара протянула пару чистого белья.
Кирпиков вышел на крыльцо, и его повело: в голове потемнело, резануло по глазам. Он боялся, что ослеп, нет, только долго казалось ему, что на реем радужные мазутные пятна. Он и мерина увидел разноцветным, как жар-птицу.
— Что, брат? — спросил Кирпиков.
Мерин осторожно переступал и молча тыкался мордой в плечо хозяина. Перед своей баней он устроил баню мерину — продрал скребком, протер мочалом и прямо в конюшне окатил водой из колодца. И все казалось Кирпикову, что он моет мерина бензином.
Вымылся и сам. Бороду решил оставить. Очень она чесалась, но если сбрить сразу, то Варваре будет повод думать, что сам муж признаёт поход в подполье глупостью.
Он посмотрел в зеркало. Полнота лица исчезла, глаза ушли еще глубже, но выражение было то же — ироническое. «Не отпадет голова, так прирастет борода», — вспомнил он.
