Застолье поднялось и, звякнув стаканами, охнув единым вздохом, в молчании село обратно. Настена потянулась чокаться с Надькой, рядом с которой сидела, но Надька успела выпить раньше всех. Была она в этот раз на удивление молчаливой, в разговоры не ввязывалась и смотрела вокруг себя пристально и как бы непонимающе, что происходит, почему нарушился порядок мучительных, но уже привычных дней. Для ее жизни, как и для любой жизни, нужен был мир, но теперь, когда он наступил, Надька с тревогой думала о том, что теперь и ясней, резче, безжалостней обозначится счастье одних и несчастье других.
Кардинский нарочный, выпив, опять затянул:
Наша поступь тверда,
И врагу никогда
Не гулять по республикам нашим.
Кто-то ласково осудил его:
- Ой, хороши-ый! Как он домой-то поедет?
- А он это... не придумал, что война-то кончилась? Такой, правда, пьяный. Мало ли что на ум взбредет...
- Я придумал?! - расслышал нарочный и стал подниматься, с трудом поднялся, и в глазах его блеснули слезы. - Я придумал? - спрашивал он, обводя всех отчаянным, умоляющим и возмущенным взглядом. - Вы че это? Вы че это?! - сильней выкрикнул он и задохнулся, не сразу отыскал голос. - Кто посмеет, чтоб придумать! Вы думаете, об чем говорите?! Я к вам скакал... чтоб знали. От своего народа ускакал. Ну, спасибо... Да у кого зла хватит, чтоб придумать? Вы че это?!
Его кинулись успокаивать:
- Да нет, нет, не придумал... Не видно, что ли?
- Кто же, правда, на такое решится?
- Да он приехал-то тверезый. Ему, поди-ка, здесь уж на радостях подали.
- Че зря наговаривать на человека... Шутка ли - двадцать верст отмахал.
- Налейте ему, пускай выпьет, пускай простит нас, бессовестных. И верно, бессовестные какие...
И нарочный, выпив, простил, стал рассказывать, как он сам услышал о победе и как согласился ехать в Атамановку.
- А у нас-то все знают, нет? - громко спросил Максим, потому что шум нарастал.
- Все-е - как не все!
- Такую пальбу открыли - тут мертвые и те узнали.
- А дедушка-то? - вдруг вспомнив, вскинулась Лиза. - Дедушка Степан-то? Он со вчерашнего дня на мельнице че-то ладит. Дедушка-то не знает!
- Дак от выстрелы-то, поди-ка, слыхал?
- Че он слыхал! Он совсем глухой.
- Ой, дедушка-то и правда все еще воюет.
- Надо послать за ним - нехорошо.
Опять завозился нарочный, порываясь ехать на мельницу, чтобы "исполнить свой долг до последнего человека - до дедушки", но его усадили, уговорили остаться. Выскочил Нестор, конь его, на котором он прыгал весь день, так нерасседланным и стоял на дворе, за ним кинулись еще двое парней. Бабы, высовываясь в окна, закричали вдогонку:
- Вы только там ему ниче не говорите. Сюда везите.
- Вяжите и везите.
- Не вздумайте вязать. Ишо помрет.
Снова уселись за столы, снова налили, на этот раз сусла, за которым бегали домой к Иннокентию Ивановичу. Сам он, как все, не понес, выждал подходящий момент и объявил, что у него есть сусло, чтоб каждый знал: Иннокентия Ивановича сусло. Но оно и верно было хорошо - тягучее, обманчиво-сладкое, хмельное. Бабы заахали, зачмокали, взялись вспоминать, как варили его до войны, какие богатые были праздники, с чьих домов начиналась гулянка.
- Нагуляемся еще, бабы, нагуляемся, - крикнул веселый, с красным лицом Максим, поддергивая раненую руку. - Где наша не пропадала! Все будет. Скоро придут мужики...
- Кому приходить-то? - негромко, но внятно, слышно для всех спросила Вера Орлова, вдовая молодайка, оставшаяся с мальчишкой.
- Ну... - замялся Максим, - кто-нибудь придет...
- По моим сведениям, - поднимаясь, доложил Иннокентий Иванович, должно прийти шесть человек. Он отыскал за столом Настену. - Это с Андреем Гуськовым, котррый без вести пропавший.
- Кто да кто еще?
- Да что мы, не знаем, что? Чего спрашивать! Но Иннокентий Иванович взялся перечислять.
- А моего почему не считаешь? - заговорила вдруг Надька, когда он кончил, заговорила сразу, как сорвавшись, требовательно и зло. - Или считать дальше не умеешь, счетный работник?
- Потому что ты извещение получала. - Непросто было сбить с толку Иннокентия Ивановича, он знал, что отвечать.
- Ну и что, что получала? А ты считай. Он придет. Я говорю: он придет, - с вызовом обращаясь ко всем, накалялась Надька. - Вот увидите. Не надейтесь, что не придет. Придет и собьет твой счет. Так что считай сразу. Не шесть, а семь - так и говори.
- Тогда и мой придет, - глухо, не глядя ни на кого, сказала Вера Орлова.
- Про твоего не знаю, а мой придет. Бабы неловко заговорили:
- А что - все бывает... Он в Карде у сватьи Настасьи...
- А в Братском, сказывают, две похоронки на мужика пришло, и везде будто по-разному убитый. А он возьми и на порог... Вот и верь.
И в этот момент привезли мельника, дедушку Степана. Нестор ввел его в дверь под ружьем, с завязанными за спиной руками. Кто-то, не подумав, подсказал, а он сдуру исполнил. Дедушка споткнулся у порога и без всякого выражения окинул застолье маленькими, в густых дремучих бровях, глазами, не выказав ни удивления и ни страха - ничего, будто то, что увидел, и собирался здесь застать.
