В класс я не пошел, а нырнул в кабинет рисования. Там двое пятиклашек выштриховывали эскиз графина с водой. Я сел за свободный столик, нашел чистый листок бумаги и стал огрызком карандаша, который теперь постоянно носил в кармане, набрасывать этот же графин. Руки и глаза работали на эскиз, а мысли тянулись к педсовету. Впервые в жизни открылась мне та форма лиходейства, то коварство, о существовании которых я и не подозревал, наивно расставляя вехи добра и зла, истины и лжи в тех понятиях, позорить которые никоим образом не мыслилось даже во сне. Подлая напраслина представилась мне деревом, опрокинутым кривым зеркалом вершиной в землю – корнями вверх. Вроде бы и явь да иная, в ином отсвете, в косой наметке. И страшно мне стало перед темной пропастью подлости и зла. Сердце сжалось от безысходности и тревоги. Даже кувшин на рисунке утонул в густой черноте карандашной ретуши.
По хмурому лицу Павла Евгеньевича, едва он вошел в кабинет, я сразу понял, что тягостное мое смятение не было напрасным – неотвратное лихо подкатилось под мою судьбу стрежневым течением, закрутило крутень, зажулькало долю, бейся не бейся, а все одно клин – ни взад ни вперед.
– Наши классные дамы при одном слове – нож закатывают глаза под лоб, ахают и всплескивают руками, – отведя взгляд, с ходу заговорил учитель, – хотя твою фигалку и ножом-то можно назвать с натяжкой. Но эта тараторка, Елена Федоровна, всех под себя подмяла. Волевая бабенка и нахальная, потому что за прокурорской спиной сидит. Боятся ее. Только я да Генрих Иванович свое отбоялись. Об меня они зубки сломают – один я художник в райцентре. Райкомовские заказы по лозунгам и портретам выполняю. Немец – первая скрипка в оркестре. Еще физрук к нам присоединился – он тоже честь района в спортивных состязаниях отстаивает. А новый директор, Семен Петрович, ссылаясь на недостаточное знание обстановки в школе, голосовать воздержался… – Слова Павла Евгеньевича словно толкались в уши, и сразу, едва он, положив мне руку на плечо, приглушенно сказал: – Исключили тебя из школы… – Я обмяк, как сваренный, сник головенкой, и руки упали с колен безвольными плетьми. – Но эта беда переносимая. Потеряешь один год – не смертельно. А вот этот язва-следователь грозит потянуть к наказанию по своей линии – это уже серьезно. И может быть губительным, если не защищаться. – Он сгонял морщинки в переносице, суровел взглядом, а я, как-то расплывшись в бессилии на табуретке, плохо воспринимал его слова, холодея от сдавивших горло спазмов и мучительных, захлестнувших разум, мыслей, рисующих тьму моего срама с эхом насмешек и распахом язвительных улыбок. Мое будущее, мои непредвиденные горести не так давили и сокрушали душу, как неотвратный накат позора, от которого уберечься нельзя ни в родне, ни возле матери и который иной раз страшнее смерти – ибо человек при нем испытывает муки ада не где-то там, в небытии, а здесь, живым… Матушка, дед, друзья – оттенились в наплыве воображения, и мое сердце, не налившееся зрелой крепостью, ожгли сполохи жуткого отчаянья. Глаза засаднило.
– Я поговорю с Генрихом Ивановичем – может, он согласится вместе со мной в районо письмо написать, но полагаю, что у Редькиной и там все схвачено. Райцентровская структура друг друга вяжет – в одних кружевах скручены, а в область обращаться – сюда же бумагу спустят… – все как бы размышлял Павел Евгеньевич, поглаживая свои седоватые волосы и хмурясь. – Кто поедет в нашу глухомань разбираться? Дела, дела. – Он примолк, понимая мое состояние и боясь на меня глядеть. – Ты говорил, что года три-четыре назад на тебя была разнорядка в Суворовское училище?
Я кивнул, не понимая, к чему клонит учитель.
– Возможно, по линии военкомата стоит попросить поддержки? Армия сейчас в силе, и военком не последний человек в селе. Да и отец твой орденоносным комбатом был. Должны же на местах защищать детей своих офицеров. Я туда не ходок – кто я тебе? А ты давай в деревню и тяни сюда мать и чем скорее – тем лучше. Прямо к военкому. В школу тебя вряд ли вернут, а от судейской беды могут отвести…
Вышел я от Павла Евгеньевича очумелым от враз навалившегося паскудства и скрытой опасности, в глухой тревоге, с едва теплившейся искоркой надежды, зароненной в душу добрым учителем. И совсем уже нелепая радость пригасила сердечную дрожь – соученики разбежались по домам и не нужно было объясняться, прятать глаза, играть в возможное заступничество с их стороны, зная о потаенном, всосанным с молоком матери, страхе перед властью, глубоко сидящем в каждом из нас.
С лихой отреченностью забрал я свой истрепанный портфель и вышел на высокое промороженное крыльцо, хватанув в исстрадавшуюся грудь стылого воздуха.
