– Сел я в вагон и вижу те трое заявляются: один лет сорока, другие – чуть помоложе. Морды жуликоватые. Сразу ко мне: выйдем, мол в тамбур, поговорим. Понять не сложно – реванш брать собрались. Как тут трусить? После уважать себя перестанешь. Вышел с ними. Колеса постукивают, шум – ничего не слышно, что говорят. Двое сразу на меня, а третий стал открывать вагонные двери. Я одного двумя хуками кинул на пол, а второй уцепился за мою одежду и тянет к открытой двери. Третий помогать. Подскользнулся я на железной рифленке и полетел наружу, но этого, второго, не выпустил. Очнулся в палате: мне два пальца на левой ноге отхватило, а тому, что вместе со мной выпал, по голове чем-то досталось – череп разлетелся… – Виктор задумался, глянул в окно. – Потаскали, подопрашивали, как из больницы выписали, но разобрались. Вот и вся моя военная карьера. Много раз думал: правильно ли сделал, что полез в заступку? И утвердился – правильно! Иначе я не мог, не тот у меня стержень, чтобы в сторонке стоять, когда человека насилуют…
Мне живо все представлялось, и я примерял этот случай к себе: смог бы так или нет? И терялся, не находил твердого ответа. Видимо, тот стержень, о котором говорил Виктор, еще во мне не устоялся. Во всяком случае, в душе я одобрил поступок Виктора и тайно возгордился, что знаком с таким человеком.
– Хожу без хромоты. К осени буду в педагогический поступать и скорее всего на заочное отделение – мамулю одну не брошу…
После чая мы пошли в сарайку.
– Тренируешься? – Виктор глядел пытливо. – Вроде выше стал, позагорел лицом.
– Перчатки не забываю, да работы много было, уставал.
– Не бросай их. После вернешь – память мне об отце, и качайся – руки для боксера все.
– Особенно качаться негде и некогда. А рукам работы хватает.
– Работа – работой. Но найди каких-нибудь железяк на два-три пуда, нацепляй к тому же лому и жми до упора каждой день…
Мы еще поговорили, поделились планами, и Виктор посоветовал:
– Иди на дорогу, на выезд. Если попутки будут, то с утра.
– Я хотел к Павлу Евгеньевичу зайти.
– А их, по-моему, нету. Они куда-то в деревню уехали отдыхать…
Долгих три часа болтался я в кузове грузовика, трясущегося на разбитом за весну грунтовом шоссе, пока вдали не показался город. Вначале дымящимися спичками зачернели на горизонте заводские трубы, потом стали подниматься над придорожными посадками этажи кирпичных зданий, и тут же зачернели плотные дворы частной застройки. Непривычно, робковато – другой мир, другая жизнь…
Ремесленные улицы я нашел без помех, прошагав с полчаса от базара, на который и ехали шофер с экспедитором, почти в одном направлении. И нужный дом отыскал по адресу на давнем, еще довоенном письме. По словам матушки и деда, жил в нем Петр Мамрин, за которым была замужем родная сестра моей бабушки Елены – Ульяна. Умерла она еще в войну, не пережив потери двух сыновей.
Петр Мамрин вернулся с фронта к дому, заколоченному досками: ни жены, ни сыновей…
Высокий глухой забор, высокие ворота, тяжелая калитка на запоре. Потоптавшись возле нее в нерешительности, я принялся постукивать щеколдой. Сначала потихоньку, потом решительнее. Где-то в глубине двора густо залаяла собака. Послышался недовольный женский голос:
– Там же звонок, чего стучите?!
Я поднял взгляд и заметил на стояке кнопку. Пришлось укорять себя за оплошность, улавливая шарканье торопливых шагов.
– Кто там? – раздался с той стороны калитки тот же высокий женский голос с хрипотцой.
Я сбивчиво стал объяснять, кто да зачем…
– А Петр еще на работе.
Мы оба замолчали: я в непонятной растерянности, а хозяйка – вероятно, это была она, о ней говорил дед – колеблясь.
– А когда он придет? – Все же не хотелось мне с дороги, в которой растрясло до потрохов, бродить по незнакомым улицам города.
Брякнул запор, калитка откачнулась, и я увидел маленькую, суховатую пожилую женщину с худым сморщеным лицом. Она окинула меня глубоким взглядом из-под прищуренных век.
– Ну заходи, коль родня…
Высокое крыльцо, застекленная веранда, просторная прихожая с большими окнами во двор, затемненные тяжелыми портьерами комнаты. Даже мне, не опытному, ясно было, что в этом доме есть достаток.
Тетка, показавшаяся вначале неприветливой, высокомерной, смягчилась, разузнав обо всем подробнее, и мы наладились пить чай, приглядываясь и прислушиваясь друг к другу.
Пока то да се, пришел на обед хозяин – Петр Нилыч: еще осанисто статный, с полным ртом золотых зубов, в приличном костюме.
