– Скучать я буду по всему этому, – глуховато произнес Кольша. – Когда теперь придется побыть в озере с ружьём? Неизвестно.
– Каникулы ведь у тебя будут, – уловил я его грусть.
– То ли будут, то ли нет: война идёт, и нас куда-нибудь погонят работать.
Я не нашелся с ответом.
– Мечтал моряком стать – другие страны посмотреть, а выходит совсем иначе.
– И станешь, – подбадривал я Кольшу, – в армию пойдешь и в моряки.
– Так это военное дело, – отмахнулся он, – а я хотел на простых судах ходить.
– Станешь электриком и на простых доведется поплавать.
Кольша не ответил и спрыгнул с прясла.
– Пошли. Гляди – не гляди, на долгое житье не наглядишься.
Грустно стало, а тихий, слегка затуманенный вечер как бы усиливал эту грусть.
Увозили Кольшу на колхозной подводе вместе с двумя его ровесниками. Матушка, провожая, прослезилась, и Шура терла глаза. А мы с дедом держали мужскую твердость, хотя и было мне так тяжело, словно в груди вместо сердца кто-то камень вложил, будто застряло там что-то – ни туда ни сюда, и горло подсасывало. Лишь, когда телега скрылась за Марьиной рощей и все потянулись в дом, я махнул в огород – на те же прясла и на ту же жердь, на которой мы вчерашним вечером стояли вместе с Кольшей.
Так же плыли солнечные блики по метелкам камыша, так же летали утки над береговыми плесами, метались чайки, высматривая рыбешку, но осветления в душе не приходило, и мысли мелькали вразброд, ни на чем не останавливаясь.
А день горел, как всегда, разгульным светом, и птички порхали, резвясь, и звуки плыли привычные.
Плыло к вершине жаркое лето. Дни стояли знойные и тихие, настоянные на запахах цветущих трав и изнеженных листьев древостоя – самый разгар сенокоса. Дед и матушка уходили на колхозную работу, а мы с Шурой домовничали: поливали огуречные грядки, окучивали картошку, следили за пасущимися на лугу гусятами. Да разве устоишь перед соблазном поиграть, когда приходят друзья?! Паша со Славиком и Антохой нарисовались за плетнем, как только мы с Шурой принялись за картофельные рядки, и начали склонять нас к игре. Заманчиво. Даже Шура, всегда непреклонная в любом деле, опустила тяпку под их настойчивыми просьбами.
– Ладно, отдохнём, – согласилась она, – а то руки деревенеют.
И завязалась у нас игра в прятки. Мы и Шуру втянули в игровой азарт.
Осторожно ступая по дерновой крыше закутка, заросшей травой, я спустился по углу дворовой пристройки в затененный палисадник и присел в самом потаенном его тупике. Слева поднималась глухая стена избы, справа щерилась старыми кольями плетеная изгородь, впереди стояли высокие травы. Я очутился в естественной клетке, и маленьким-маленьким показался сам себе в ряду возвышавшихся вокруг строений и буйных ржанцов с коноплей и крапивами, и вроде бы издалека-издалека долетали до меня голоса ищущих – Антохи и Шуры. Вот, судя по выкрикам, они нашли Славика и Пашу за поленницами дров. Теперь за меня примутся! Я сильнее вжался в пахучую коноплю и вдруг услышал отчетливый стон: ух, ух… – тягуче, жалостливо. Долетел он ни то с чердака, ни то из ближнего угла закутка. Ух, ух – редко, со сжимающей сердце тоской. Меня охватила оторопь – ни в закутке, ни на чердаке никого не могло быть. Показалось?! Но тут снова долетело отчетливое стенание: ух, ух… – и вроде бы еще громче. Цепенея от вмиг накатившегося страха, я едва разогнул колени и, перемахнув через изгородь, выскочил в ограду.
Вероятно, вид у меня был испуганный, так как Шура сразу спросила:
– Что с тобой?
– Там кто-то стонет, – едва проговорил я.
– Где?
– Не знаю, слышно.
– А ну пошли! – решительно заявил Паша. – Только тихо!
Вчетвером мы и двинулись в палисадник, тихонько открыв калитку. Я чувствовал, как колотится сердце, как тоненько звенит в ушах, и напрягался всем телом, стараясь утихомирить поднимавшуюся дрожь. «Может, там дезертир какой или преступник?! А еще хуже – нечисть тайная?! Я-то впереди – мне и страдать…» Мысли в перезвон, ноги, как деревянные. И едва мы присели у изгороди, как отчетливо донеслось: ух, ух… Надсадно и жутко.
Я заметил, как напрягся Паша, согнав улыбку с лица, как побледнела Шура, слегка приподнимаясь с корточек, заерзал в приседе Славик. Но первым шарахнулся назад Антоха, перепрыгнув через куст смородины. За ним ринулись и мы, толкая друг друга. Миг – и вот она – веселая лужайка перед домом. Солнечно, тихо и никаких звуков. В темных окнах избы легкие блики. Они перемещались от наших движений, и казалось, что в доме кто-то бродит.
Мы, отходя от налетного испуга, притихли, оглядываясь и на окна, и на палисадник. Но никто за нами не погнался и никакого стона не было слышно.
– Может, овца чья-нибудь больная забрела в закуток? – нарушил общее оцепенение Паша.
– Нет, это на чердаке! – заявила Шура с присущей ей решимостью.
– А мне показалось, что в доме, – не согласился я с ними. И Славик кивнул, поддержав меня.
Антоха вообще промолчал, таясь сзади нас. Оно и понятно: его бабка была набожней и наверняка внушила ему немало того, чего мы не знали.
