– Прыг на него, а он в живот головой, как кулаком! – не удержался я от рвущегося желания говорить. – И вперед, и вперед!..
Дед поддержал мой восторг:
– А я шапкой хлопнул да споткнулся и косача придавил, и фонарь…
Темно и снежно было, и глухо раздавались в ночном лесу наши голоса. Со стороны все это и вовсе казалось, поди, колдовством или нечистой игрой.
С разговорами мы как-то быстро выбрались на дорогу, и пока шли к деревне в степи забился мелкий буран, закрыл и ближние колки, и поляны, и малозаметный проселок. И последние сотни шагов мы шли вслепую.
– Хорошо, что задворки рядом, – подбадривал меня и себя дед, озираясь по сторонам, – а то и заплутать немудрено в такой канители…
Глаза у меня были все же позорче дедовых, и я увидел близко чью-то изгородь и обрадовался: был момент, когда мне казалось, что мы действительно заблудились. Но ни страха, ни усталости я не чувствовал. Живым теплым грузом висел за спиной мешок с косачами и от мысли, что и я как-то помогаю семье, было тепло и весело.
За окном густо темнело. Плыли в мутной белизне зажатые сугробами дворы. Зыбко дрожали у околицы рваные стежки лесов. Наливались чернотой дали…
Оглядев пустынную улицу, размытую вечерней мглой, я опустил занавеску и направился в горницу. В углу, за столиком притаилась Шура. Она морщила лоб и беззвучно шевелила губами, устремляя взгляд на спрятанную в руке бумажку. Утром она хвасталась, что пойдет с девчонками ворожить и, видимо, что-то учила.
Я плохо представлял, что такое ворожба, но даже само это слово несло в себе нечто таинственное и запретное. От него и в груди холодело, и сердце замирало, и так захотелось хоть одним глазком глянуть на эту самую ворожбу, что я не выдержал душевных мук и начал с тихой надеждой подавать голос:
– Шур, а Шур, возьми меня с Пашей на ворожбу.
Шура затихла, перестав шевелить губами, и скосила глаза:
– Еще чего? С мужиками ворожба не получится.
То, что она назвала нас мужиками, льстило, но желание посмотреть ворожбу от этого ничуть не уменьшилось.
– Скажешь тоже, какие мы мужики?
Шура усмехнулась.
– Все равно мужского рода.
– Да мы ненадолго. Поглядим и все.
– Не проси! Катайтесь вон на своих санках! – Шура заерзала на табуретке.
– Не всю же ночь нам кататься.
– А это ты с матерью говори, может, возьмет она тебя с собой.
Был канун старого Нового года, и у соседей намечалась какая-то вечеринка.
– Жди, там только взрослые будут.
– Не оставят же тебя одного. – Шура начала что-то быстро писать на своем заветном листочке, а я сразу смекнул на чем можно сыграть.
– Я и сам не останусь один, и тебя никуда не пустят, поворожишь тогда.
– А ты не один, с Пашей.
– Мы тут знаешь, что натворим?
Шура, тряхнув всклокоченными волосами, тяжело вздохнула:
– И зачем я только сказала тебе про ворожбу! – В ее голосе прозвучало такое отчаянье, что мне стало жалко юную тетку.
– Да мы тихо посидим.
– Знаю я вас, тихонь. Попадет мне от девчонок.
– Уговорим! – Я понял, что мое взяло, и засобирался к Паше…
Когда мы выбежали из дома, ночь совсем придавила деревню, и только редкие огни в окнах обозначали улицу.
Шура метнулась в первый переулок и ходко пошла вдоль заснеженных задворков, сенников, изгородей… Она так торопилась, что мы с Пашей едва за ней поспевали. С горки доносились крики играющей ребятни, да как-то протяжно и обеспокоенно взлаивали собаки. От этого ли или от сознания предстоящего таинства внутри у меня все дрожало и, чтобы унять эту дрожь, я напрягался до замирания сердца и перебирал ногами как заводной. Похоже, нечто подобное испытывал и Паша, как-то странно подпрыгивая впереди меня.
Темные провалы дворов таили тревожную тишину, потное тепло овчарен, закутов и до боли в груди усиливали жгучий душевный трепет.
Так пробежали мы чуть ли не всю длинную улицу, и, где-то недалеко от ее конца, Шура нырнула в крытую ограду маленького неприметного снаружи дома. Мы очутились в кромешной темноте, и я ткнулся Паше в спину.
– Шур, ты где? – тихо спросил Паша, приостанавливаясь.
Ни ответа – ни шороха. Шура, шедшая впереди на десяток шагов, исчезла. Паша оглянулся. Лицо его смутно белело в темноте.
– Спряталась, – предположил он, – здесь столько понастроено, что заблудишься.
«Видно, так и начинается ворожба», – мелькнула щекотливая мысль, и я услышал, как Паша ударился обо что-то.
– Ой! Чуть, бляха, стояк лбом не сшиб! – выругался он.
Не в силах унять чересчур раскачавшуюся дрожь я тоже стал шарить руками перед собой.
Паша все уходил куда-то в темноту, и отстать от него я боялся. Во дворе могли быть и злые собаки, и столбы, и дрова, и еще неизвестно что, и в этом забавном слепом движении мои руки вдруг уперлись в нечто мягкое, не холодное. Перед глазами будто высверкнулось что-то, ударило в голову и пронзило все тело до пяток. Рука отдернулась мгновенно. И в тот же миг кто-то толкнулся мне под ноги и странно заурчал. «Шурка?!» – Мне показалось, что я крикнул, а на самом деле только пошевелил губами. Сразу ослабло напряжение. В ушах тоненько запели звоночки. Я схватился за это мягко податливое и услышал едва сдерживаемый смех.
