Оказавшись на безопасном расстоянии, женщины остановились, отдышались. Маруся, не взглянув на стонущую, молча развернулась и пошла к себе домой, та за ней. Прихрамывает, кровью сплевывает, не отстает.
Маня через плечо:
– Чаво нада? Жива, и ладно. Иди к богу в рай, – сказала просто, без ехидства, без обиды.
– Жубы вышиб… шволота… – цыганка полезла пальцами в рот. – Рожа огнем горит.
– Заслужила, видать!
– Не поймешь!
– Куда мне!…
– Шбежала. Иш табора шбежала… муш он мне… Вше одно: поймает – жабьет!
– Такое жабьё и забить не грех!
– Жлишься? Твоя правда… Жачем тогда шпашала? – вздохнула шумно и села в грязь.
Мысли у Маруси растопырились и залипли. Погань же, а вот ведь – жалко…
– Пойдем ко мне. Обмоешься, пугало.
Марь-Лексевна встретила без упрека, только засопела тревожно. Рядом с цыганами почему-то всегда тревожно, хотя понятно почему.
А как чаю напились, постелили гостье на полу. Беззубая уж вроде улеглась, да как соскочит, метнула на Марусю прищуренный взгляд:
– Иди щуда! Погадаю. Левую ладошку давай. Ну! Давай, говорю. Вшю правду шкажу.
Маруся покорно протянула руку. Та внимательно рассматривала натруженную ладонь, вертела ее и так и этак. Шамкала больным ртом, причмокивала, а потом и говорит:
– Трудная твоя шудьба, штрашная… Ничего, ничего… Шкоро муж вернетша. Живой, ждоровый. Третий год тебя ищет. Любит швою Маньку больше жижни… Шкоро найдет. Жди.
Маруся горько усмехнулась:
– Брехать – не пахать! На войне он убитый в сорок четвертом. Ложись, морда бесстыжая, спать, неча душу травить.
– Верь, не верь – дело хожяйское. А только придет твой мужик, нежданно-негаданно жаявится. Вот увидишь!
Поверить не поверила Маруся воровке, а сна лишилась… Всю ночь с боку на бок вертелась. Думки разные в голову лезли: и про отца в голод усопшего, и про детство голопузое в ромашковых полях, и про Володьку Быстрова, еще совсем мальчишку, забитого активистами, и про дочку Лидочку, сгоревшую в коклюше, и про мытарства свои, и про Каракалпакию, и про… Не знай про что… Слезами подушку измочила. Только на рассвете задремала, изорвав воспоминаниями сердце…
Наутро, когда семья пробудилась, ночная гостья исчезла. Упорхнула, ворона горбоносая, не попрощавшись.
На столе лежал вязаный пуховой кусок, размером с носовой платок. Да, да, та самая «обманка», на которую Маруся повелась. И деньги. Все до рубля. Вот те на!…
Правда, сперла кой-какую одежу чистую, а лохмотья свои в угол покидала, не утерпела, вишь… Ну, да и Бог с ней!
Вот так у Маруси излишек денег образовался. То, что цыганка вернула, требовалось потратить. Монеты, от которых в душе отказался, хранить невозможно. Они как живые, будто блохи кусают, покою не дают.
Ну и допекли, конечно, деньжата. Пошла на базар – тратить.
А купила Маня такое, такое… в жизни не догадаетесь! Перли-надрывались ту громадину четыре парня, она им литр водки посулила.
Приволокли работяги трофейное немецкое пианино! Ага! Самое настоящее. Старинное такое фортепиано, черное, с бронзовыми подсвечниками, с резьбой на деке, с гнутыми ножками в виде кошачьих лап. Клавиши желтоватые, костяные, чуть треснутые. И стульчик крутящийся в довесок.
Ошарашенная Марь-Лексевна, к тому времени совсем уже старушка, запрыгала вокруг инструмента, как девочка. Засуетилась неестественно: речь бессвязная, слова незнакомые, заикается и хихикает. Не узнать Марь-Лексевну, очумела будто.
А дети, наоборот, стали как два старичка. Учительница всего на свете ловко завернула пониже сиденье, притулилась на краешек, уверенно тронула инструмент, и… полилась «Лунная соната».
Маруся выдохнула с восторгом:
– Шульберт?
Лексевна поперхнулась. Еще бы! Опешил человек:
– Маня! Ты откуда про Шуберта знаешь?
Маруся зарделась, придвинулась поближе и заговорщицки:
– Иван в концерт водил. Представь, выходит, значится, на сцену мужик, как вроде не в себе. Волосы на голове что воронье гнездо. Пинжак длинный со спины, как у попа, тока двумя хвостами висит. А в штанах, чисто шило, неймется артисту. Ну, сел, конечно, раскорячился и давай тренькать перебором, не хуже твоего. Тока ты вот пряменько сидишь, а его будто кондрашка бьет-лохматит. А Ванька мне шепчет на ухо: видал, как ладно играет! Только, говорит, не рикмично. А чего эт – «рикмично», не знаю.
Чтоб Марь-Лексевна в голос хохотала, чтоб в ладоши хлопала, чтоб ногами дрыгала – это уж слишком! Вот как на людей музыка-то действует!
А тут и Генка голос подал:
– И зачем нам этот гроб на колесиках? Лучше б велик купила!
Маня строго:
– Велик – баловство! А это – струмент! Музыка для человека нужная. Всё вместе обучаться станем. Марь-Лексевна за учителя. С кондачка эту науку не взять – дисциплина важна!
– Я не буду по клавишам тыкать! Еще чего! Я летчиком буду. Вон Людка пусть мается.
А глаз у Люды загорелся, нешутейно загорелся. Своенравна! Эта – освоит, как пить дать освоит.
И в это самый момент заиграла «цыганочка с выходом от печки».
