– Бедный Уолли был нервен, как мышь, и пил без просыпу, но мне он казался страшно романтичным. Мы поженились и сразу же поехали в Голливуд – он собирался сниматься в кино.
Но через полгода он ее бросил и уехал с полусумасшедшей женщиной пятидесяти лет, получившей страховую премию за мужа. Дороти в то время было шестнадцать лет.
Торопливо, серьезным и деловитым тоном она продолжала свою историю, а Эрик слушал и думал, что эта женщина, по-видимому, обладает невероятной способностью усложнять себе жизнь; но вот о театре, сказала Дороти, она просто не может говорить. «И слава богу», – подумал Эрик.
Дороти говорила и говорила, а Эрик, сидя напротив, смотрел на ее оживленное выразительное лицо, на резкие движения ее рук, и она напоминала ему тонкую белую свечку, слабо мерцающую в темноте, под холодным ветром. Ее нежную прозрачную кожу покрывал легкий загар, а волосы так выгорели на солнце, что завитки над круглым лбом казались совсем белыми. Принявшись за еду, она наконец умолкла, и тогда он поддался обаянию ее очаровательной внешности и почти забыл о ее надоедливой говорливости. Немного погодя она подняла на него такой страдальческий и виноватый взгляд, что на секунду он даже удивился, как он мог принять ее за дурочку.
– Простите меня, – тихо сказала она. – Я сама не понимаю, что со мной происходит в последнее время. Я болтаю и трещу без умолку и никак не могу остановиться. Я уже не могу взять себя в руки. – Голос ее задрожал. – Мне вдруг почему-то стало страшно, ужасно страшно.
– Да нет же, я с удовольствием вас слушал. Все это очень интересно.
Она опустила веки, словно изнемогая от усталости.
– Это неправда, – сказала она просто. – Я знаю.
После обеда они вышли на залитую электричеством ночную улицу, и Эрик стал думать, как бы отделаться от Дороти. Ему было жаль ее и совестно за свое раздражение, но он твердо знал, что, если он останется с ней, все начнется снова. Однако прежде чем Эрик сумел найти какой-нибудь предлог, чтобы уйти, Дороти захотела прогуляться. Пройдя два квартала, она вдруг передумала и попросила проводить ее домой.
– Мои соседи устроили на крыше садик. Они уехали и оставили мне ключ. Там очень мило…
На крышу они так и не попали. Решив там выпить, они зашли в ее комнату, чтобы захватить с собой все, что нужно. Дороти достала бутылку виски и стала было наливать воду в белый треснувший кувшин, но вдруг отставила его в сторону и остановилась в дверях, пристально глядя на Эрика.
– Вы не смеетесь надо мной, нет? – серьезно спросила она.
– Почему я должен смеяться? – сказал он, охваченный острой жалостью. – Откуда вы это взяли?
– Да ведь я такая глупая! – вырвалось у нее с горечью.
– Неправда, вы вовсе не глупая.
Она смотрела на него большими и трагическими глазами. Стремясь уйти, спастись от себя самого, от своего одиночества, от свой работы, от леденящего чувства обреченности, он обнял ее и прижал к себе. Он сам не понимал, зачем он это делает и почему она не отталкивает его, а крепко прижимается, шепча: «Милый… милый… милый». С минуту они стояли обнявшись, и каждый ощущал только близость другого, потом Эрик порывисто отступил назад, подавляя в себе проснувшееся желание.
– Послушайте, Дороти, простите меня. Я… – Он остановился, – ему нечего было сказать, кроме того, что он слишком долго оставался верен Сабине и слишком дорого обошлась ему эта верность, чтобы нарушить ее ни с того ни с сего.
Губы Дороти раскрылись, а влажный взгляд все еще был ласков, но вдруг она поняла, что он от нее отказывается, и лицо ее исказилось. В красивых потемневших глазах появилось отчаяние. Ему было больно смотреть на нее.
– Не уходите, Эрик, – прошептала она.
– Что ж делать, Дороти… – Он беспомощно пожал плечами. Это было бы двойной изменой, ибо он думал не только о Сабине, но и о Мэри. Когда-то он ее любил – только сейчас, в комнате Дороти, он понял это. – Ни к чему хорошему это не приведет.
– Ах, не все ли равно! – воскликнула она. Быстро отвернувшись, она закрыла лицо руками. Эрик погладил ее вздрагивающие плечи и поцеловал в волосы. Дороти снова обернулась к нему, словно ища у него защиты от нависшего над ней мрака. – Не уходите от меня, Эрик, прошу вас. Просто хоть переночуйте у меня. Вы ляжете в постели, а я буду спать в кресле. Мне все равно. Мне так страшно, Эрик!
– Не могу. Я должен идти, Дороти. Я в самом деле не могу остаться. Завтра утром я уезжаю на несколько дней.
Она медленно оторвалась от него и несколько мгновений молча смотрела ему в лицо. Потом, ничем не показывая, что не верит этой явной лжи, она сказала:
– Что ж, хорошо, Эрик. Позвоните мне, когда вернетесь. – Спокойное достоинство, звучавшее в ее тоне, резкой болью отозвалось у него в сердце.
