Он не хотел, чтобы дедушка посчитал его лентяем и неженкой, поэтому предпочёл скрыть подробности своего избалованного детства. Миша с готовностью пошел за Данилой Ивановичем во двор, с интересом наблюдая за виртуозными взмахами топора в руках деда.
Через пять минут незамысловатых взмахов Миша разогрелся и стянул одежду, обнажая голый мускулистый торс. Как правило, наблюдатели этого зрелища задавали один и тот же вопрос: каким видом спорта он занимается? Но в случае с дедом его не последовало.
Миша остервенело рубил дрова, выплёскивая накопившиеся чувства. Гнев, смятение, злость бурлили в его душе, выжигая болезненную пустоту. Со стороны казалось, что брёвна виноваты во всех его несчастьях. Пот стекал по его груди струйками, щепки летели в разные стороны. Дед наблюдал за происходящим несколько минут, а затем протянул Мише полотенце и произнёс:
— Спасибо, внучок, оставь порцию дровишек на завтра.
Он похлопал Мишу по плечу и позвал в дом.
Михаил устало выдохнул, вытирая пот со лба и груди. Почему же с дедушкой так легко? Он молчит и не лезет в душу, но доброта льётся из него невидимыми лучами, проникает в ноющую пустоту Мишиного сердца.
Выйдя из душа, он уловил аромат еды, доносящийся из кухни. Данила Иванович хлопотал возле плиты. Миша прохаживался по гостиной, осматривая дом деда. Стены украшали черно-белые фотографии молодого Данилы Ивановича с друзьями во время речной прогулки на байдарках. На других кадрах дед запечатлён сидящим верхом на убитом лосе. Заботливо хранимые старые фото в аккуратных деревянных рамочках вмещали, казалось, целую эпоху, десятки судеб и жизней…
— Дед, ты создал уголок памяти. — воскликнул Миша, всматриваясь в изображение маленького отца. — Неужели это отец?
Дедушка отозвался из кухни, не отрываясь от готовки:
— Не угадал, сынок, это твой дед собственной персоной!
Вдруг внимание Миши привлекли до боли знакомые фотографии, лежащие на деревянном стареньком комоде. Если бы не уголок, торчащий из папки, снимки так и остались незамеченными.
На одной из них смешной и взъерошенный Мишенька сидит на высоком табурете возле новогодней елки. А вот он постарше — на чемпионате Европы, во время награждения финалистов. По внезапно повисшему молчанию внука Данила Иванович почувствовал неладное.
— Что за черт… — выругался Миша и застыл, застигнутый дедом врасплох.
Он перебирал фотографии дрожащими руками, цепляя взглядом записи на обороте: «Мишенька в первом классе», «Мише десять лет», «Горжусь моим спортсменом».
— Черт! Ты знал, что я есть? Знал и не хотел меня видеть? — в его взгляде сосредоточилось недоумение.
— Послушай… — возразил дедушка. — Я не посмел вторгаться в твою жизнь, пойми… Берта скрыла от Льва беременность, я узнал, когда тебе исполнилось семь лет.
— Об этом я знаю. А почему потом не приехал? И откуда все эти снимки? — промолвил Миша. Жгучая боль разлилась в его сердце затапливая.
— Какая теперь разница, сынок? Жалел ли я, что не приезжал и не требовал права на общение с тобой? Жалел… — выдохнул он. — Каждый день просыпался с сожалением о потерянном времени, ведь у меня никого нет…
Данила Иванович помешал горящие в камине поленья, скрывая затопившее волнение.
Миша сглотнул горький ком в горле, подошёл и крепко обнял Данилу Ивановича.
— В сожалении нет смысла, дед. Давай жить дальше.
С ним было удивительно легко. Скрытный по натуре Миша был благодарен дедушке за отсутствие наставлений и советов. Этим качеством он в большей степени напоминал Борю, нежели Льва, вероломно испортившего Мише жизнь.
Казалось, деду доставляет огромное удовольствие рассказывать о себе и кормить внука вкусностями, нежели вникать в его проблемы.
«Варвара Степановна в мужском обличье», — охарактеризовал Данилу Ивановича Миша в разговоре с Борисом.
Месяц пролетел словно один день. Насыщенные будни, проводимые в кабинетах градоначальников, заканчивались уютными вечерами в гостиной.
Дедушка разжигал камин, прогоняя дышащую осенью прохладу, подбрасывал дрова в очаг и расспрашивал внука о работе.
— И что Кузнецов, не прогнал тебя? — прокряхтел он, протягивая ладони к огню. Речь шла о министре строительства и архитектуры.
— Он в отпуске. — Выдохнул Миша с досадой. — Подожду его возвращения, если ты не против.
— Знаешь, какому правилу я следовал всю жизнь? — произнес дед, а Миша, загипнотизированный созерцанием пламени, лижущего дрова, встрепенулся.
— Какому? — спросил Миша, понимая, что настал момент «того самого» разговора, который он стремился избежать.
— Молчать, если не спрашивают, — твёрдо ответил дед, чеканя каждое слово. — Не давать советов, если в них не нуждаются.
— Как ты заметил, я тоже следую этим правилам, — возразил Миша.
Данила Иванович протянул внуку чашку с горячим чаем, приготовленным по фирменному, одному ему известному, старинному алтайскому рецепту, и ответил:
— Мне казалось, мы подружились… Расскажи мне, сынок. Мне больно видеть тебя таким одиноким…
— С чего ты взял? Я все время занят проектами… Мне некогда думать о…
— О ней? — спросил дед.
— Да… — с досадой произнёс Миша.
