Евгений Гордеев
"Живое" тело
...Мне не нужна молодость твоей кожи,
Мне даже не нужно, чтоб ты была светлой,
мне нужно,
Чтоб ты сумела принять все это
И жить на краешке жизни...
(c) П. Кашин
Его глаза невидяще смотрели сквозь заляпанное весенними дождями стекло окна, на шумящую, неприглядную улицу, где покосившиеся фонарные столбы грустно уставились единственным глазом в разбитый мокрый асфальт. Он сидел за столом, подложив под голову сложенные руки, казалось, рассматривал спешащих куда-то неопрятных, погрязших в своей деловитости прохожих, проносящиеся беспечно автомобили, сидящих на тополе черных, крикливых галок. Это только казалось. Кто мог заглянуть ему в глаза? Никто. А если кто-то и заглянул, то обнаружил бы в них только пустоту и отрешенность, уткнулся бы в глухой забор, прочно отгораживающий его от этого мира, с любовью и долготерпением им возводимый. Он был далеко, настолько, что вряд ли бы смог вернуться в реальный мир, сразу же, если бы это потребовалось сиюминутно. Лицо его время от времени мгновенными бликами озарялось улыбкой, точно солнечный непоседливый зайчик из детского зеркала, проносился по предметам, не оставляя на них следа. Мгновение назад он был, но больше его уже нет.
Он вспоминал, вспоминал, что-то теплое, замечательное произошедшее с ним в этот день. Старался припомнить, когда еще ему было так покойно и счастливо, когда еще он чувствовал в себе такой прилив сил, такую нужность кому-то и... не мог вспомнить. Тонкой, блестящей нитью ворвалось это событие в череду неторопливых серых будней, в которых он жил. Эта нить, то ускользала из его воспоминаний, то вторгалась снова. Ах да, как это было неожиданно и замысловато. Порой, ища что-то всю жизнь, мы проходим мимо того, что ищем, не видим то, что нужно видеть, не хотим знать то, что необходимо знать. Все это он знал, все это он читал, читал ни в одной книге, и все же кажется, до сих пор не воспринимал это всерьез. Как ловко иногда мы просим сами свою память не тревожить нас по пустякам. Пытаясь за суетой забыть то, что нас так заботит. Он не хотел больше поступать так. Слишком, слишком долго он заставлял себя не думать ни о чем, не верить ни во что и ни кому. Он делал это так часто, что, в конце концов, сам поверил в свое тихое сумасшествие, свою ограниченность. Живя только полной жизнью в своем мире, по своим правилам, по своим законам. Да только вот теперь захотелось плюнуть на эти правила, на эти догмы, захотелось смотреть и смотреть на блеск и красоту этой блеснувшей надежды. Захотелось, чтобы свет от этой едва заметной золотистой нити озарял все небо над его головой. Не поздно ли? Насмешливо вопрошал его ставший циничным к этому времени ум. Не поздно ли? Пугал он откровением слов, рисуя неприглядные картины возможного бытия, то робкое, едва-едва зародившееся чувство в его груди. И чувство это сжималось в сморщенный комочек, и из последних сил, ломая не окрепшие суставы, удерживало надежду. Надежду, которой заказано умирать последней. Которая сама непонятно откуда и как взялась. И по которой он уже давно справил тризну. Но вот сознание стало возвращаться нехотя к нему. Вот уже забор превратился в прозрачную стену, стало возможно различить и галок на ветке, и старые обшарпанные автомобили, и даже всегда хмурые лица прохожих. Гудок приближающейся электрички вывел окончательно из транса. Так что же случилось? - подумал он и, со вздохом облегчения и радости вспомнил. Я познакомился с девушкой, с девушкой, которая пишет стихи и читает Гумилева, Мандельштама, Баха, Шекспира.
Дни в детстве несутся сломя голову, как будто боясь не успеть за уходящим солнцем. В юности, переходя на шаг, позволяют осмыслить, куда они так спешили в детстве.
