– Со смотровой запрещали фотографировать Дербент, – вспоминает Гусейн-Бала. – Однажды проводил я экскурсию для иностранца. Вышел он к этим перилам, облокотился и протянул мне фотоаппарат. Что делать? Скажу, что нельзя, – международный скандал. Сфотографирую – нарушу правила. Щелкнул я его и побежал в КГБ. Мне потом сказали, чтобы я не беспокоился. Когда гость уезжал, работник органов встал рядом в аэропорту, поставил чемодан возле его багажа, нажал на кнопку и засветил пленки.
За площадкой, возле шашлычной, расставлены столы. Пирующие дрожат в вязком мареве. Кажется, произнесешь шахаду – и они тоже исчезнут. Недаром, по легенде, Дербент за одну ночь построил шайтан. Он отбивал хвостом кривые улочки, в спешке швырял дома друг на друга, да так, что и поныне вываливаются из них потроха – балконы. Это – город джиннов, я тут – всего лишь гость. В текучем чужом пространстве все карты бесполезны. Тайны города сокрыты не в них. Надо видеть, слышать и пить горячий чай с колотым сахаром. Не говоря ни слова и не оборачиваясь, я сбегаю по крутой лестнице в лабиринт магалов, а джинны хохочут мне вслед и громко заказывают очередную бутылку коньяка.
Вверху были коричневая пальма и белый цветок. Под ними важные львы сжимали в лапах раздвоенные мечи-Зульфикары. На спинах они держали два солнца. Над самыми воротами красовалась бледная бычья морда с обломанными рогами. Возле покрытого странной лепниной входа в дом восседала на крошечной табуретке огромная темноликая азербайджанка. В ее ладони просторно помещалась розовая книжка про любовь.
Магалы, хаотичные бесформенные районы старого Дербента, – самая большая загадка города. В них непоправимо искажено не только время, но и пространство. В эти улочки, как в реку, нельзя войти дважды. Они меняются сразу за твоей спиной. Пройдешь мимо смешливых девчушек, обернешься – и вместо них видишь мужчин. Они играют в нарды и пьют чай из дымящего старинного самовара – так степенно, словно кидают кости уже пару сотен лет. Разве что изредка уставший старик встанет из-за стола и его место займет безусый юноша. Он знает – игра будет долгой.
В магальских двориках цветет священная айва, а грецкий орех считают грешным деревом, которое должны сажать не люди, а вороны. Мечети похожи на дачные веранды. У каждой есть хозяин, который запирает ее на ключ. Рядом с михрабом громоздятся стеллажи с тарелками для больших праздников маленького района. Здесь гость – посланник Аллаха, каждый мужчина постарше – дядя, а женские перепалки на каменных завалинках длятся часами и похожи на батлы опытных рэперов. Здесь с гордостью выставляют на всеобщее обозрение бюстики Сталина и коллекции бокалов. Здесь процветает особый язык, отличающийся от махачкалинского, как питерский – от московского.
Где-то в магальем нутре, словно надежное сердце, стучат барабаны мастера Демира. Для дешевых он лихо закручивает железными зажимами фанеру, для дорогих – дубовые планки:
– Звук у дуба совсем другой, но разница слышна лишь профессионалу. Дубовый барабан – это как скрипка Страдивари!
Барабаны Страдивари разлетаются по десяткам стран, но сам мастер редко покидает родной магал. Зачем? Ведь с крыши его дома виден весь мир, от цитадели до Каспийского моря.
Над дербентскими стенами и разноцветными баками с водой кружатся белые птицы. За ними, щурясь, наблюдает усатый Нияз, голубятник в пятом поколении. Вот стаю пронзает острый силуэт сокола. Каждый день хищник забирает двух-трех голубей, но Нияз принимает это как должное. Завтра из яиц вылупятся новые птенцы, и курлыкающая Принцесса придет на смену поверженной Королеве – так же, как на смену голубятнику придет его внук, с колыбели знающий, что он – седьмое поколение династии. На тысячи голубей Нияз каждый год изводит тридцать тонн зерна, а на скучные расспросы о доходах лишь пожимает плечами:
– Какое там! Голуби – это не бизнес, а болезнь.
Но его слова – только половина правды. В городе остановившегося времени даже заполонившая улицы торговля кажется мистическим ритуалом. Деньги, это порождение тикающих часов, здесь эфемерны, а птицы – реальны. А значит, вечный голубятник обречен изо дня в день подниматься над городом, распахивать дверцы и приносить жертвы остроклювым гостям с небес.
Эти ритуалы действенны, но не всесильны. Двадцать первый век медленно, по капле, просачивается в магалы, вытесняет обветшавшие столетия.
– Эк у меня внук отличился, – вздыхает старый дербентец. – Мы всей семьей полгода решали, на ком его женить, а он, словно москвич какой-нибудь, взял да и сам в интернете познакомился. Что за дети нынче пошли! Бабка собирается внучку отшлепать, а та ей судом грозит.
В районах, где исстари жили кланами или цехами – банщики, сапожники – все чаще появляются таблички «Продам дом». Прежде об этом и помыслить не смели – закладку родового гнезда праздновали как свадьбу, а младший сын непременно оставался жить с отцом и наследовал ему. Но по-прежнему в крохотных пекарнях подрумяниваются булки гогалы, не иссякает дым из самоварных труб, а шанс увидеть чудо выпадает лишь однажды.