Но немец Пиппер был строгий педант и твердо знал дисциплину, а еще тверже — характер государя. Сдай он ранее срока, и неизвестно, что из этого вышло бы, лучше пусть император посердится, но признает его поведение правильным. А потому адъютант снова вернулся с тем же ответом.
— Да он что? С ума сошел? — не своим голосом закричал Павел. — Хочет, чтобы я под дождем умер?
— Государь, мы прикроем вас! Мы здесь установим палатку.
— А вы? А солдаты?
Император соскочил с коня и бегал по грязи, осыпая проклятиями упрямого коменданта, но упрямство Пиппера не могла сломить даже воля государя. Крепость стояла безмолвная, неподвижная и словно издевалась над людьми, так беспощадно обливаемыми холодным осенним дождем.
Напрасно государю предлагали укрыться в наскоро поставленной палатке и согреться приготовленным чаем, он ничего не хотел слушать и только вскрикивал:
— Это он нарочно! Это — насмешка!
Бум! — ударила вестовая пушка, возвещая о двенадцати часах, в то же мгновение раскрылись ворота, опустился мост и показался старый генерал-майор Пиппер с подносом в руках, на котором лежали ключи от крепости. Государь быстро вскочил на лошадь и подъехал к нему.
— Не в силах сопротивляться более столь мужественному натиску, — произнес генерал склоняясь, — я сдаю крепость и свой гарнизон на милость победителя.
Эти слова показались Павлу насмешкой.
— Взять ключи! — приказал он адъютанту и обратился к Пипперу: — За ваше исключительное повиновение жалую вас, сударь, в генерал-лейтенанты. — Пиппер расцвел и, преклонив колено, хотел поцеловать руку государю, но тот резко отдернул ее и продолжал: — А за то, что вы своего государя без нужды продержали три часа на дожде, приказываю вам целый час просидеть на шлагбауме! Привяжите его и поднимите!
Все в изумлении переглянулись. Старый генерал отшатнулся и в смущении произнес:
— Я? Меня?
Лицо Павла все дергало судорогой.
— Тебя! — грубо ответил он и крикнул: — Ну, что же!
Четверо казаков подошли к генералу. Эта шутка не была новостью. Минута — и генерал сидел верхом на палке шлагбаума с завязанными внизу ногами; еще минута — и шлагбаум был поднят вверх.
Павел со злой усмешкой взглянул наверх. Генерал вдруг осунулся и весь лег на палку.
— Продержать час! — приказал Павел и, повернув коня, погнал его во весь дух.
Конь летел, далеко разбрасывая грязь из-под своих копыт, и вдруг испуганно шарахнулся в сторону. Павел едва усидел на коне и изумленно оглянулся. Посреди дороги коленами в грязи, мокрый и измазанный, стоял Брыков и протягивал бумагу государю.
— Болван! — закричал Павел, замахиваясь хлыстом, и промчался мимо него.
Семен Павлович отшатнулся. Ком грязи из-под копыт коня залепил ему все лицо, но он не чувствовал этого. Он понял только, что его постигла непоправимая неудача, что он теперь уже окончательно умер.
Брыков вернулся домой сам не свой: бледный, растрепанный, грязный, едва держась на ногах от усталости и горя.
— Батюшка барин, что случилось? — тревожно спросил его Сидор, торопливо принимая от него шинель и шляпу.
— Оставь! — откликнулся Семен Павлович и прошел в свою комнату.
Старый Сидор присел к столу, зажал голову в руки и горько заплакал. Горничная Даша бросилась к Виоле, которая лежала еще в постели, и зашептала:
— Ой, барыня! С нашим гостем злоключилось что-то. Пришел такой скучный-скучный да грязный, что и узнать нельзя!..
Виола тотчас соскочила с кровати, накинула на себя капот и вбежала к Брыкову. Он лежал ничком на своей постели: его обутые ноги были до колен покрыты грязью.
— Семен Павлович, голубчик, что с тобой? — воскликнула Виола, кидаясь к нему. — Что с тобой?
— Оставь! — отмахнулся Брыков.
— Что случилось-то? Государя видел? А?
— Все пропало! — глухо ответил Семен Павлович.
— Как? Расскажи все по порядку! Ох, Господи! — снова воскликнула Виола: — Да можно ли так убиваться! Ведь ты жив и никто тебя не сделает мертвым!
— А вот сделали, и теперь я вновь мертвец! Я поехал в Павловск… — И Брыков рассказал все, что с ним произошло. — Не знаю, как я добрел до станции под дождем, по колена в грязи, не разбирая дороги, — окончил он.
У Виолы на глазах стояли слезы.
— Пойди снова к Грузинову! — сказала она.
— Пойду! Но что толку? Государь очень прогневался, и я удивлен, как меня не арестовали!
— Ах ты, бедный, бедный! — тихо сказала Виола.
Этого сожаления простой прелестницы Брыков не мог выдержать: он уткнулся в подушку и горько зарыдал. Виола выбежала из его комнаты и тоже расплакалась.
