Во мне и поныне живет страх перед почтальоном, перед той облезшей дерматиновой сумкой, перекинутой через плечо.
— Нет страшнее человека, чем почтальон Илас, — сказал как-то Бечыр по дороге в школу.
Я оцепенел. Оказывается, Бечыр думал о том же.
— Что тебе плохого сделал Илас?
Бечыр снисходительно улыбнулся.
— Я сказал не «плохой», а «страшный».
— А разве между плохим и страшным есть разница?
— Есть, малыш. Быть страшным Иласа заставляет война. — И Бечыр показал мне какой-то клочок бумаги. Я развернул его. В глазах потемнело. Я различал только одно слово — «Погиб». Расплылись и очертания смуглого лица Бечыра.
— Бечыр! Ведь Тотрадз совсем недавно ушел!.. Откуда оно у тебя?
— У Иласа взял…
Так вот зачем он каждый день звал меня встречать Иласа! Я не хотел видеть этой черной сумки и отказывался встречать почтальона. И Бечыр шел один, без меня.
А сейчас Бечыр стоял с побелевшими губами и одно за другим выдергивал из кармана извещения, блуждая прищуренными глазами по чистому небу, точно там искал души павших. Я беззвучно считал эти страшные бумаги. Их было семь. Вот они, спрятанные Бечыром души павших: мой родной дядя — балагур и шутник Баграт, сын старого плугаря Бика — тихоня Гиуарги, сыновья вдовы Терезы — Авксентий и Иуане, средний сын Беджа Теблойты — Архип, беспризорник и бывший пастух аула Нестор Джергаты и… Тотрадз.
Бумаги жгли мне ладони. Я вернул их Бечыру.
— Надо раздать их матерям.
У Бечыра вспыхнули глаза.
— Ты что, свихнулся, малыш? Раздать мог и сам Илас, но он таскал их в черной сумке уже целый месяц..
— А что с ними делать?
— Прятать до конца войны, потому что причитания семи матерей страшней самой войны, а сейчас надо воевать… Хотя не семи матерей… — поникшим голосом добавил Бечыр и среди извещений выбрал одно — о Несторе Джергаты. — Вот это никому не отдашь, малыш! У Нестора никого нет… У него нет матери, малыш!..
У меня пересохло во рту. Не мог же я по молодости сказать Бечыру, что он сильнее Кудзи, что они с Иласом великодушные мальчики, если взялись таскать в собственных сердцах горе всего нашего аула. До самого конца войны.
Я плелся за Бечыром и представлял Тотрадза, играющего с нами в чижики. Мы прыгали с верхушек деревьев в ледяную горную речку и скакали нагишом на неоседланных конях, как все аульские мальчишки. Теперь Тотрадз не крикнет утром Бечыру: «Выходи, если ты не трус, а настоящий сын нартов!»
— А ну как Илас с такой бумагой зайдет в наш двор?.. — буркнул Бечыр.
Во мне застыла вся кровь.
— Замолчи! — заорал я.
— Я-то буду молчать, малыш! Думаю, что Илас тоже будет держать язык за зубами. А ты?
Бечыр думал, что я не выдержу. Но я выдержал, когда Бечыр отнял у Иласа бумагу с каймой, адресованную гыцци.
Потом он как слепой бежал по кукурузному полю. Под его ногами трещали ломающиеся стебли. Первый раз я видел Бечыра плачущим. «Это им не пройдет даром! Это им не пройдет даром!» — рыдал он.
Всю ночь в висках стучали слова Бечыра: «Это им не пройдет даром». Он лежал рядом со мной и не спал. Сдерживал дыхание от страха, что из горла вместе с выдохом вырвется стон.
В другом конце комнаты спала гыцци, вскрикивая и что-то шепча во сне. Утром жалко было смотреть на ее сгорбленную фигуру. Она ходила по пятам Бечыра.
— Бечыр, неужели ты до сих пор не видел Иласа?
От одного упоминания этого имени меня пробрала дрожь, и я чуть было не крикнул: «Отдай маме бумагу!»
Я задыхался, а Бечыр ловко развел в очаге, огонь, поставил на треножник медную кастрюлю со вчерашней кизиловой похлебкой и стал сосредоточенно набивать свои чувяки мягкой золотистой соломой.
Почувствовав затылком взгляд гыцци, Бечыр тихонько запел. Гыцци улыбнулась, но я-то знал, во что обходилась Бечыру песня, и, чтобы не выдать себя, схватив свою ситцевую школьную сумку, выбежал на улицу.
Бечыра не было видно весь день.
— Был у военного комиссара, — сказал он вечером.
Вот и ко мне подступила война вплотную. Не видеть мне теперь впереди спасительной спины Бечыра. От ужаса у меня загорелись уши и щеки.
— Бечыр! Не надо! Не оставляй меня одного!
— Ну что ты, малыш! Ты же мужчина…
— Все равно не надо, Бечыр!
Я смотрел на хмурое лицо Бечыра, а он рассеянно поглаживал меня по голове.
— Тебя не примут!
— Он и не принял меня, малыш. Так что успокойся!
— Кто тебя не принял?
— Тот! Однорукий комиссар.
— У комиссара, наверное, без нас дел по горло.
— Да, но он не имеет права смотреть на взрослого человека как на какого-то мальчишку!
Я был благодарен однорукому комиссару, что он не принял Бечыра. И спросил, точно сожалея:
— Он тебя совсем не послушал?
— Я обратился к нему по форме, а у него перекосились усы… Слушаю, говорит, товарищ Бечырбек. В нашем ауле, говорю, нет двора, из которого не ушел хотя бы один мужчина, а из некоторых даже по два и по три… И увидел пустой правый рукав гимнастерки, засунутый за пояс. И почему меня напугал пустой рукав? Не знаю. Наверное, я обыкновенный трус…
— Что он тебе сказал?
— А разве, говорит, из вашего двора не ушел мужчина?
— Значит, он пока не знает… о черных бумагах?
Бечыр потупился.
— Как же он может не знать, малыш? Он спрашивал меня о гыцци.
