Я рассказал эту историю, но на меня как-то все натопорщились и стали говорить, что девушка, что ходит на концерты Петросяна, это очень тревожно.
Ну, тревожно. Но девушка, которая лайкает душевную хуйню, это куда хуже.
Да и мужчины, которым нравится хуйня повышенной духовности, не лучше.
Есть, к примеру, хуйня про Маяковского, который оплатил пожизненную доставку цветов для Татьяны Яковлевой в Париже, и в голодные годы немецкой оккупации эти цветы спасли её от голода. Нет, не ела, а продавала на улице.
Впрочем, эту хуйню я уже разбирал подробно.
Но я только что прочитал новую хуйню.
Мне её услужливо ткнул в нос facebook. Эта контора довольно хамская, только зазевайся, и он будет тебе в нос хуйнёй тыкать, только держись.
Итак, это история про художника Дюрера и его брата.
Вот жил Альбрехт Дюрер и его брат Альберт. А в семье было восемнадцать детей, и хоть некоторые из них двинули кони, всё равно было очень голодно. И два брата оба хотели стать художниками, но решили бросить монетку, и в результате один Альбрехт поехал учиться, а Альберт спустился в шахту и ну фигачить в забое, чтобы оплатить обучение брата.
Спустя несколько лет знаменитый Альбрехт приехал домой. Накрыл поляну, как водится и говорит:
— А теперь ты, братец, учись.
Тот и говорит:
— Да ты, брат, охуел совсем. У меня и пальцы теперь не гнутся. Пиздец. Всё. Финита. Не быть мне художником.
И все заплакали, а Альбрехт Дюрер в память подвига своего брата нарисовал две руки, соединенные вместе и обращение к небесам.
Если вы думаете, что я придумал эту хуйню, так нет. Не верите? А? Не верите?! Вот вам — там много: братские дюровские руки.
Я для начала расскажу, как сделана эта хуйня.
Во-первых, у нас на русском языке есть аж две биографии Дюрера в серии «Жизнь замечательных людей», но никто их, конечно, читать не хочет. Но даже из Википедии мы можем узнать, что Дюрер, ёбте, родился не в шахтёрской семье, а семье ювелира. Детей, правда, там действительно было до хуя и выжило немного. Альбрехт был третьим ребёнком и самым старшим из тех, что выжили — Ганса и Эндреса. Один стал художником, а другой ювелиром. Золотая жила в семейной истории присутствовала — но не в качестве детской работы, а потому что папаша-ювелир взял её в разработку. Были братья Дюреры в жизни пристроены, и вполне себе не бедны.
Более того, сам Альбрехт учился с детства в мастерской отца, а потом отправился в странствие, как настоящий подмастерье по тому обычаю.
Руки, молитвенно сложенные, Дюрер действительно нарисовал. Но не руки брата, а именно свои — говорят, что правую он рисовал по изображению в зеркале, а потом отразил. То, что «Руки молящегося» (набросок к так называемому «Алтарю Геллера»), признаны образцом китча, тоже написано в Википедии. Это вообще много где написано.
Итак, не было ничего.
Не, руки были. И великий Дюрер был.
А вот соплей и жребия, кайла в руках брата — не было.
Но есть хуйня.
И самое в ней страшное (для меня), что она — повышенной духовности.
Она вызывает сентиментальную слезу. Надо же, ради брата. А он… Обнял и прослезился. Умильно, на пучок зари они роняли слёзки три.
Дело ведь не в том, было ли семейство Дюреров состоятельным или нет. И ловить изобретателей хуйни на неточностях — бессмысленный спорт.
Дело в том, что никто не хочет тренировать нюх на хуйню, чтобы её избегать.
Вот этой хуйнёй замещаются в голове моих сограждан подлинные чувства — радость, боль, вид заката, желание выпить водки, смех над анекдотом, сочинение стихотворений, жизнерадостная ебля. Всё пожирает проклятая хуйня повышенной духовности, потому что с какого-то хуя множество людей думают, что выпить водки с борщом не духовно, а хуйня — духовно.
И вот кто-нибудь приходит на сеанс обретения уверенности в себе и ему рассказывают эту историю.
Тут бы дать по башке тому, кто эту хуйню воспроизводит, да нельзя.
Забьют сами любители хуйни.
А я — что? Да я с моим народом, где он к несчастью.
Сам не лучше прочих любителей хуйни.
Авария случилась на исходе ночи.
Машина пробила ограждение, перевернулась и ударилась об дерево.
— Плют-плют-плют, — осуждающе сказала ночная птица, а осторожные ночные звери промолчали. Их манил запах крови и смерти, но звери боялись другого запаха — запаха бензина и металла, шедшего от обломков. Звери боялись шума дороги и наступающего утра. Но главное, они боялись самого этого места.
А семья в машине перестала существовать под тихий звук случайно уцелевшего радио.
Кровь отца мешалась с кровью матери, кровь ребёнка капала на траву отдельно.
